Мариус Габриэль - Первородный грех. Книга первая

Они въехали в деревню и припарковали автомобиль рядом с телегой, в которую был запряжен покорно стоявший и лишь время от времени подергивающий длинными ушами осел. Вокруг ни души. Иден чувствовала себя так, словно погрузилась в море спокойствия и тишины.

Сан-Люк был просто очарователен. Казалось, они перенеслись в другое время, в какую-то сказочную деревеньку с земляными улочками, с растениями, проросшими прямо из трещин стен и черепичных крыш. Многие дома здесь были давно заброшены, с обвалившейся кровлей, осыпавшейся кладкой стен и окнами без стекол. Одним из таких был и дом, где родилась мама.

Он стоял в небольшом дворике, заросшем сорной травой. В широком, с закругленным верхом, дверном проеме лениво поскрипывала ржавыми петлями массивная дверь; внутри, среди валяющейся в беспорядке домашней утвари, равнодушно жевала сено пара ослов. В глубине помещения чернела затянутая паутиной топка печи.

– Вон там была моя комнатка. – Мама указала пальцем на маленькое окошечко под самым свесом крыши. – А рядом – комната моих родителей… А вот кухонное окно. Во дворе мы держали кроликов, помнится, я часами могла с ними возиться. Других игрушек у меня никогда не было.

Иден подумала о своем забитом всевозможными игрушками шкафе.

– Разве здесь уже никто больше не живет?

– Никто.

– А где сейчас твои мама с папой?

– На небесах.

Папа без устали щелкал фотоаппаратом.

– Ну надо же, до чего красиво! – восторженно повторял он. – Я и не предполагал, что эта деревня окажется такой живописной. Жаль, что мы не можем разобрать ее до последнего камня, погрузить на корабль и отправить в Калифорнию.

Мама огляделась вокруг.

– До войны она выглядела еще красивее. Не было всех этих заброшенных домов, всех этих развалин.

В тот день мама казалась какой-то странной. Впрочем, странной она стала с тех пор, как они ступили на землю Испании. Иден ожидала, что маме будет приятно вернуться в свои родные места, но ее настроение почему-то сделалось совершенно непредсказуемым. В Сан-Люке мама стала очень задумчивой и печальной, но все же, казалось, здесь она чувствовала себя более счастливой, чем в Барселоне.

Они побрели вдоль по улице. Никого не встречая. Любуясь горшками с геранью. Заглядывая в старые колодцы. Фотографируя.

– Есть хочу, – заявила наконец Иден.

– В этой деревне мы можем где-нибудь перекусить? – задал вопрос папа.

– Только в закусочной на площади, – ответила мама.

– Ладно, сойдет. Пойдем туда.

У входа в закусочную стояло несколько столиков, но, нагулявшись под палящим солнцем, они решили войти в прохладное помещение. Мирно обедавшие там посетители при виде них молча кивали и опускали глаза.

– Эти люди… Они что, знают тебя? – изумился папа.

– Да, – проговорила мама. – Они меня знают.

– Почему же тогда они не разговаривают с тобой?

– Боятся. Кто-нибудь может услышать. Они же знают, что мои родственники были «красными».

– Но ведь с тех пор прошло уже двадцать лет!

– Не забывай, кто сейчас у власти. Франко не простил своих врагов.

– По-моему, ты говоришь чепуху.

– Доминик, до сих пор в тюрьмах и лагерях томятся десятки тысяч людей, брошенных туда еще в 1939 году. А сотни тысяч вынуждены жить в эмиграции и не могут вернуться домой. Вся их вина состоит лишь в том, что они оказались не на той стороне. Почему, думаешь, кругом столько покинутых домов?

– О Господи! – Папа с опаской оглянулся через плечо. – А нам ничего не угрожает?

– Не бойся.

– Я знаю, что у тебя американский паспорт. Но разве от этого ты перестала считаться врагом Испании?

– В свое время против меня пытались выдвинуть обвинения, но у них ничего не вышло. В здешнем правительстве у меня есть дальний родственник. Он-то мне и помог. Так что не волнуйся, Доминик.

Однако папа по-прежнему чувствовал себя неуютно.

– Если бы я знал, насколько все это серьезно, я, наверное, никогда бы сюда не приехал.

– Да ты в полной безопасности. – Мама холодно улыбнулась и, заметив уставившуюся на них Иден, коснулась рукой лица дочери. – Не пугай ребенка.

– Это ты меня пугаешь, – пробормотал папа. – Ну да ладно. После обеда все вместе идем осматривать развалины старого монастыря.

– Здесь был пожар, – сказала мама.

Иден, как завороженная, смотрела на почерневшие каменные стены.

– Почему они не отремонтировали его? Где вообще все они?

– Не знаю.

– Тоже на небесах?

– Некоторые да.

Мама взяла девочку за руку, и они пошли вокруг монастырского здания. Земля под ногами пестрела крохотными белыми маргаритками. Вокруг было тихо и покойно. Внизу виднелись черепичные крыши деревни, за ними – равнина, а дальше синело бескрайнее море.

Папа разглядывал покосившиеся створки огромных кованых ворот.

– Вы только посмотрите, какая прелесть! – воскликнул он.

Мама кивнула.

– Их сделал мой отец.

– Ты серьезно? – удивился папа.

– Вполне. Меня тогда еще и на свете не было. На створках ворот извивающиеся змеи грациозно переплетались с ветками роз. Иден протянула руку и дотронулась до металла. Он был горячим от солнца, словно его только что вынули из печи.

– А твой отец был замечательным мастером, – восторженно заметил папа. – Знаешь, Мерседес, эти ворота – настоящее произведение искусства. И они вот так просто висят и ржавеют. Да здесь кругом валяются совершенно изумительные вещи. Вот, например, плитки пола – им же, должно быть, лет триста! Ведь все это можно спасти!

– Кто только будет спасать?

– Мы! Мы поговорим с местным епископом, или кто там у них распоряжается церковными зданиями, и предложим ему продать нам все это. И кораблем отправим в Штаты.

– О, Доминик…

– Ты только подумай! – все сильнее заводился папа. – Эти ворота мы могли бы повесить у нашего парадного входа! Наймем строителей, и они все сделают как надо.

– Эти вещи воскрешают во мне воспоминания. А я не могу каждый раз, открывая ворота, вспоминать о своем прошлом…

– Да не будь такой глупенькой, – сказал папа, обнимая маму. – Ворота – это, по сути дела, наша семейная реликвия. Они же сделаны руками твоего отца, Мерседес. Понимаешь? А плитки… Они же уникальны! И их здесь хватит, чтобы выложить полы во всем нашем доме. Они придадут ему изюминку, сделают его неординарным. Такого в Калифорнии не купишь! Господи! Да после этого дом Фэрчайлдов будет казаться просто лачугой!

Мама высвободилась из его объятий.

– Но это освященная земля.

– Вовсе нет. Освящают только часовню и кладбище.

– А с какой стати Церковь захочет продавать тебе все это?

– Да брось ты! – улыбнулся папа. – За деньги, дорогая, можно купить все что угодно. Если мы предложим подходящую цену, они руками и ногами вцепятся. Все равно этот монастырь разваливается. И, если мы спасем то, что еще осталось, мы, по крайней мере, сохраним это, разве не так?