Ненавижу тебя, сосед - Лина Манило

морок хочет, а после переводит взгляд на вышедшего следом Демида.

— Ой, — вскрикивает. Так испуганно, словно призрак увидела.

Демид подбрасывает в воздухе ключи и прячет их в карман.

— Здравствуйте, Татьяна Алексеевна, — его голос звенит напряжением, а на губах широкая улыбка. — Соскучились? Я — очень!

25. Ярослава

По выражению маминого лица понятно только одно: она даже в страшном сне не скучала по Демиду. Она смотрит на него, как на привидение, и только сжатые в тонкую линию побелевшие губы выдают её растерянность.

А ещё она будто бы оценивает его. Глядит пристально, что-то обдумывая, но не решая озвучить свои мысли. Размышляет.

— Таня, пожалуйста, держи себя в руках, — подаёт голос папа, но мама раздражённо цедит: «Игорь, отстань».

Мама умеет собой владеть, умеет притворяться милой и доброй, радушной хозяйкой и заботливой соседкой. Лишь иногда маска слетает. Особенно, когда вот так, без предупреждения, на её голову сваливается Демид — мальчик, слишком похожий на ту, когда она столько лет яростно ненавидит.

Она медленно переводит на меня взгляд, а у меня не хватает жизненного опыта, умения разбираться в людях, чтобы понять, с каким выражением так пристально сверлят меня её глаза. Маленькие и злые.

Чтобы сгладить неловкую паузу, отец протягивает руку Демиду, но тот будто бы не замечает благородного порыва, и папе приходится отступить. Отходит к машине, понуро опустив плечи, нарочито активно возится с исправным замком багажника.

На его слабость и растерянность смотреть больно. Когда-то папа мне казался самым лучшим мужчиной на свете: сильным, смелым, добрым и порядочным. Он много смеялся, подбрасывал меня, визжащую, под потолок, ловил почти у самой земли. А ещё мастерил самые красивые деревянные игрушки: лошадок, дельфинов, куколок…

Куда это всё делось? Где потерялся этот замечательный мужчина, а его месте появился жалкий трус?

— Нехорошо людей игнорировать, — забавляется Демид, и мама наконец одаривает его пронзительным взглядом. Взглядом, который ничего хорошего не обещает.

Инстинктивно вперёд подаюсь, словно пытаюсь так защитить Демида. Когда-то у меня не вышло, сейчас я не позволю унижать его.

— Мама, поздоровайся с Демидом. Вы же долго не виделись, — я вкладываю в слова сотню намёков, которые отлетают от мамы, будто она бронёй стальной покрыта.

— Здравствуй, Демьян, — холодно улыбается, а я задыхаюсь от возмущения.

— Мама, он Демид!

В воздухе повисает тишина, липкая и тягучая. Где-то на фоне кипит жизнь: к дверям института стягиваются студенты, спешат на работу преподаватели, грустный дворник воюет с опавшей листвой, тихонько ругаясь себе под нос, ездят машины, повизгивая клаксонами. За всё это я цепляюсь краешком сознания, почти не замечая. Время замирает, сужается до точки, в которой нет ни звуков, ни образов. У меня мёрзнет нос, немеют руки, но всё это такие мелочи, когда вот-вот грянет гром.

Вдруг широкая ладонь коротко ложится на мою спину, задевает острые лопатки. Вздрагиваю, избавляясь от морока, а Демид выходит вперёд, оттеснив меня плечом назад.

— Тётя Таня, как ваше здоровье? — Демид подчёркнуто вежлив, чем выбивает маму из колеи, заставляет удивлённо моргать, хлопать ресницами. — Что-то вы бледная… устали с дороги? Всё ещё не жалеете себя? Трудитесь на благо общества без сна и отдыха?

— Демид, — трогаю его за плечо, но он далеко и близко одновременно.

— Как там? План по разрушенным жизням выполнили? Все слухи распустили?

До меня только в этот момент с пугающей ясностью дошло: Демид мне всё-таки поверил.

— Игорь, — мама оборачивается, всячески игнорируя Лаврова, подходит к отцу, кладёт ему руку на плечо. — Я там магазин неподалёку видела. Сходи, милый, купи мне водички.

Папа приобнимает маму, они снова кажутся самой лучшей парой на планете, самой любящей и близкой. Но по взгляду отца, брошенному на меня, я понимаю: не всё гладко в нашем королевстве.

Впрочем, я давно это понимала. С самого детства. Только верить отказывалась. Какому ребёнку хочется, чтобы его родители ссорились и ходили по лезвию? Да и во многом ребенку просто не разобраться.

— Ярослава, на минутку, — мама взмахивает рукой, подзывает меня, но я чисто физически не могу сдвинуться с места. Ноги не слушаются! — Ярослава!

Её голос сочится властью и ядом, а я мотаю головой.

— Мама, я никуда не поеду. Не уйду из института!

— Это мы ещё посмотрим, — фыркает и, взмахнув тёмными волосами, гордо направляется к дверям корпуса.

— Она сейчас устроит скандал, — шепчу, осознав перспективу. — Мама, стой!

С победным видом она медленно оборачивается, а Демид в три шага оказывается напротив неё. Глаза в глаза. Молчит, похожий на статую, а мама что-то ему высказывает — мне не услышать.

Подаюсь вперёд, улавливаю обрывки разговоров: «…не смотри на меня так», «как вы посмели?», «… она заслужила, тварь!»

Я ловлю руку Демида, когда он замахивается, повисаю на его предплечье. От Лаврова волнами исходит ярость, бьёт меня наотмашь, сбивает с ног, но я должна выдержать. Иначе быть беде.

— Нет, Демид, не надо! — мне страшно представить, что могло произойти. Демид бы ударил мою маму? Господи!

— Как был отребьем невоспитанным, таким и остался. Где шмотки взял? Магазин грабанул? Недоносок, — кривит губы мама, с презрением глядя на Демида. — Ярослава, я последний раз тебе говорю: садись в машину. Иначе…

— Иначе — что? — вскрикиваю, а мама холодно смотрит на меня. — Что? Забудешь, что у тебя есть дочь?

— Забуду, — кивает, а в голосе ни тени шутки. — Если ты якшаешься с сыном этой… прости…

— Мама!

— Этой шалавы, тогда у меня нет дочери.

— Как вы можете? — Демид снова рвётся вперёд, утаскивает меня за собой. Во мне не хватает сил удержать эту яростную машину, но Лавров чудом тормозит сам. Тяжело дышит, пылает, и я рядом с ним сгораю. — Яся в чём виновата?

— Ярослава, я жду! — властный окрик, от которого внутри леденеет. — Сейчас ты уезжаешь с нами.

— Нет! — крик на грани рыданий. Чудом держусь, чтобы не расплакаться. — Я не поеду.

Мама замолкает, с бутылкой воды обратно возвращается отец. Я вижу его силуэт сквозь мутную пелену, он расплывается, похожий на туман. Демид коротко целует меня в висок, я охаю, и мир становится чётким. Резко и беспощадно.

— Дядя Игорь, что же вы молчите? — в голосе Демида злость, а папа отдаёт маме бутылку, пытается казаться гордым и независимым. — Что же вы такой смелый раньше были, герой-любовник прям, а теперь робкий и трепетный?

Меня удивляют формулировки. Хочется спрятаться от всей этой гадости.

— Что? Теперь духу не хватает дочь защитить? Сдулся герой-подкаблучник? Это же из-за вас всё!

Кажется, Демид знает намного больше, чем мне представлялось. Все эти намёки,