Заноза для бандита (СИ) - Гауф Юлия

Мужчина — Антон, кажется — приподнимает меня с земли, хочет на руки поднять, но… я сама. Не так уж сильно я и пострадала, идти могу. Или мне только кажется, что я почти цела? Мой спаситель бурчит себе под нос, что ему теперь отвечать перед Андреем.

— Спасибо, — хрипло выдавливаю я, и не узнаю свой голос. Так орала, что теперь горло болит, царапает изнутри, трет наждачной бумагой. — Я скажу Андрею, что это моя вина, ведь так и есть. Подышать вышла. А… где он?

— Убежал. Я бы догнал, но…

Но меня-клушу бросать побоялся.

— Едем в полицию, — попросила я. — Я, правда, не видела его лица, но вдруг найдут. Вон машина стоит, видеорегистратор…

— Сами найдем, садитесь в машину.

Устраиваюсь на заднем сидении, пачкаю бежевую обивку грязью, которая налипла на пальто. И, наконец-то, вижу все: на голых до середины бедер ногах начинают наливаться синяки, на запястья вообще глядеть страшно. Ногти обломаны, в болячках, но я жива и относительно цела. И это главное!

— Андрей… — заговариваю я, но Антон меня перебивает.

— Я написал ему. Он едет домой, по делам уезжал.

Хорошо! Поскорее бы увидеть его!

Прошу Антона оставить меня в одиночестве, клянусь, что не сделаю с собой ничего, и он хмуро кивает. Видит, что я почти в себе уже. Захожу в квартиру, стягиваю с себя униформу и белье, и с отвращением отталкиваю от себя ногой. Затем, превозмогая себя, упаковываю пальто с грязной одеждой в пакет, и отправляю в мусор. Сверху кидаю свои серебряные серьги, и пытаюсь снять кольцо. Яростно дергаю и, наконец, выбрасываю и его.

Чтобы ничего не осталось на память!

Ну где же Андрей?

Нет, хорошо, что нет его. Смыть с себя всю эту грязь! Смыть, и поскорее! Встаю под душ, и теплый поток воды обжигает меня. Возвращает чувствительность замерзшему телу. Делаю воду горячее, и еще горячее, и еще… в кабине уже ничего не видно из-за клубов пара, и я сажусь на пол, не в силах даже гелем воспользоваться.

— С ума сошла! — дверь кабины открывается, и я смутно вижу Андрея.

Заходит в кабину в одежде, шипит от обжигающей воды, выключает ее. Садится рядом со мной на мокрый пол, обнимает, но я лишь знаю, что Андрей сжимает меня. Не чувствую… снова.

— Я в порядке, — говорю я, и слезы снова начинают течь по лицу. — Почти…

— Я его убью! — глухо выдавливает из себя Андрей. — Маленькая моя, обопрись на меня, давай я отнесу тебя…

— Нет! — яростно отвечаю я. — Мне нужно отмыться!

Андрей быстро стягивает с себя одежду, и швыряет ее к раковине. Включает воду, регулирует… холодно.

— Она еле теплая!

— Она нормальная! Это тебе после кипятка кажется, — отвечает мужчина, и начинает мыть меня. Прикасается осторожно, без намека на эротизм.

Меня так мама в детстве мыла — я помню.

— Не ругай Антона, — начинаю я говорить о «самом важном». — Он не виноват. Я вышла на пару минут на улицу, и…

Рассказываю Андрею все, что помню. Он молчит, сидит у моих ног, водит мягкой мочалкой. Мне почему-то ни капельки не стыдно представать перед Андреем в таком виде — избитой, в синяках. Уголок губы побаливает, как и левая щека.

— Я его найду, Марина! Обещаю! И убью!

А я решаю не спорить.

Пусть. Лучше бы в тюрьму, конечно, хотя… нет!

— Сейчас врач приедет, — говорит Андрей, вынося меня из душа. — Осмотрит, и в больницу съездим.

Я пугаюсь, как маленькая. Совсем в неврастеничку превратилась в последнее время, а ведь научилась не бояться, но сейчас я не могу себя контролировать. Я словно обнаженный нерв, словно рана, к которой то лед прикладывают, то огонь.

— Нет, я не хочу в больницу! Андрей, у меня лишь пара ссадин!

— Не пара. Вдруг сотрясение… не капризничай! — Андрей прижимается губами к моему виску.

— Я не капризничаю! — спорю я. — Андрей, знаю, что ты не поверишь, я ведь не врач… но нет у меня никакого сотрясения! Я легким испугом отделалась, а раны заживут, как и синяки. Поверь, я разбираюсь во всех оттенках боли, и не нужно больниц. Но врач, конечно, пусть меня осмотрит, и ты убедишься, что я права.

Смотрит с сомнением. Как обычно не доверяет моим суждениям… можно понять.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

— Если скажет, что нужно в больницу — едем, — решает Андрей. — И почему ты так уверена в том, что это не понадобится?

Устраиваюсь на коленях мужчины, всеми легкими вдыхаю его родной запах, и прикрываю глаза.

Я дома.

Я в безопасности.

— Ненавижу больницы, — начинаю я рассказ. — И вспоминать об этом не люблю. Помнишь, ты спрашивал про мой шрам? Он еле заметен, почти прошел уже, но ты заметил. Мне почку пересаживали в детстве, и на больницы я насмотрелась. Операции, наркоз, слабость, боль, диализ, снова операция… не хочу я туда опять!

— Ты болела?

Андрей поглаживает меня, просунув руку под халат. Словно норовистую лошадь успокаивает, приручает.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Меня машина сбила. Сволочь пьяная за рулем сидела — почти двенадцать лет прошло, — морщусь я. — Сбил меня, и уехал. Потому и пьяных ненавижу! Почка отказала, одна — полностью, вторая работает, но плохо. До сих пор со мной. Вот по больницам и моталась, но смогли пересадку сделать. За границей, правда. У меня группа крови редкая — четвертая отрицательная, да и не так у нас трансплантология развита.

— Я и не знал, — Андрей еще сильнее прижимает меня к себе. Но не больно. Обычно он гораздо меньше силу контролирует, и приходится ему напоминать, чтобы помягче был. — Так у тебя и сейчас одна почка плохо работает? И нужна пересадка?

— Нет, — фыркаю я, оборачиваюсь, и целую Андрея. — Она слабее той, которую пересадили, но жить буду! Если меня снова машина не собьет.

— Найти бы этого… эту тварь, и тоже переехать, — Андрей напрягается, и сжимает кулаки за моей спиной. Чувствую это по напрягшимся мускулам, по натянутым жилам, и мне приятна его злость. В кои-то веки. — Как вообще можно сбить ребенка, и уехать?

— Вот и я не знаю — как, — вздыхаю я.

До сих пор не знаю.

ГЛАВА 23

Хоть изнасилования и не случилось в физическом смысле, но на душе было паршиво. Будто о меня ноги вытерли, использовали, испортили…

Впрочем, рыдать и страдать я не стала. Пересилила себя, и продолжила жить! Нельзя позволять себя растоптать, нельзя разрешать темноте брать верх. И в борьбе с испугом и хандрой весьма помог приближающийся Новый Год.

Разумеется, я больше не работала в кафе — даже спорить с Андреем не стала, когда он безапелляционно заявил, что на работу к Армену я больше не выйду. Саму не тянуло в это место больше, а после праздников займусь чем-нибудь другим, и параллельно на курсы запишусь.

Тридцать первое декабря. Я встретилась с подругами, и мы поздравили друг друга, обменявшись подарками. Однако, долго развлекать друг друга беседой не получилось — мне позвонили по поводу так волновавшего меня подарка для Андрея, и я, извинившись перед девочками, ушла. Мастер, итак, пошел мне навстречу, взявшись за такой короткий срок выполнить заказ.

— Какая красота! — выдыхаю я, рассматривая подвеску с гравировкой. — Спасибо!

Пожилой мастер подмигнул мне, и я покраснела. Ну да, слишком высокопарно звучит та фраза, которую я просила выгравировать на обратной стороне кулоне в виде компаса: «Свет приведет тебя на верную дорогу», но именно этого я и хочу для Андрея.

Я долго выбирала подарок, и дотянула до самого крайнего срока. Хотелось подарить Андрею нечто особенное, ценное и дорогое. Но я как-то взглянула на его часы от известной фирмы, посмотрела в интернете, сколько они стоят… и поняла, что на дорогой подарок не заработаю, проживи я даже несколько жизней. Впрочем, и цепочка, и кулон из серебра весьма ударили по моему карману, но я не жалела.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

Иду домой, и понимаю: не дождусь ночи! Сейчас подарю, руки горят.

Перед дверью хихикаю, включаю камеру, и тихо произношу: