Людмила Маркова - Небо любви

Юлька осеклась, собираясь сказать о том, что на днях ей предстояло проходить ВЛЭК (врачебно-летную экспертную комиссию), которая предполагала ее возвращение на летную работу, так ненавидимую Волжиным.

— Вот, вот, ты прекрасно понимаешь, в чем причина моей нервозности, а откровенного разговора избегаешь, — пробурчал Волжин.

— Стас, я не хочу сейчас это обсуждать. Позволь мне еще немного поработать, пока я найду себя. Также нельзя — быть только мужниной женой. Тебе и самому станет скучно со мной.

— Да, «если душа родилась крылатой, что ей хоромы и что ей хаты», — процитировал Волжин. — Только не понимаю, к чему ты стремишься. Неужели ты хочешь убедить меня в том, что тебе нравится принимать пальто у пассажиров, раздавать им пищу, выслушивать их возмущенные реплики в адрес «Аэрофлота». — Волжин затушил до половины недокуренную сигарету. — У тебя есть диплом филолога и преподавателя английского языка. Неужели шесть лет в университете тебя ничему не научили?

Юлька потянулась к нему, виновато касаясь его губ и надеясь, что сумеет перевести разговор на другую тему, но, крепко взяв жену за плечи, Стас отстранил ее от себя.

— Не надо, Юля. Я сам себе неприятен, когда курю, — сказал Волжин и пошел чистить зубы.

На ее глаза навернулись слезы. Она понимала, что он рассержен, если называл ее по имени. Юлька ждала его у двери ванной и, едва муж вышел, бросилась к нему, изо всех сил прижимаясь к его груди, словно боясь, что он снова уклонится от нее.

— Стас, — прошептала она. — Я не могу без тебя. Не уходи. Не отталкивай меня.

— Господи, детка, что же мы делаем! — Волжин поднял ее на руки и понес в спальню.

— Стас, скажи, ты не разлюбил меня? — спрашивала Юлька, пока он осторожно снимал с нее обтягивающую грудь маечку.

— Дурочка ты моя, — провел пальцами по губам жены Волжин и почувствовал, как напряглось ее тело в ожидании ласки. Легкие руки стали гладить его серебристый затылок, и он, ощущая одной ей принадлежащий и ни с чем не сравнимый запах свежести, растворялся в Юлькиной нежности. Волжин легко приподнял ее и положил на себя. — Я хочу, чтобы ты накрыла меня своими волосами. Тебе так нравится? Или ты хочешь по-другому?

— Стас, — вспыхнула от стыда Юлька, — разве можно спрашивать об этом?

— Детка, я все время забываю, что ты стыдлива, как барышня. Я же твой муж. Когда же ты перестанешь меня стесняться.

— Наверное, никогда, — прошептала Юлька и смущенно закрыла лицо волосами.

Волжин чувствовал прижатые к его груди затвердевшие женские соски и легкую дрожь в ее теле и, угадав момент, медленно вошел в нее, уносясь ввысь.

— Какая же ты сладкая, девочка моя, — сказал он, почти не двигаясь. — Посмотри на меня. Я хочу видеть твои глаза.

Она слегка приподнялась и послушно заглянула в бездонный омут его черных глаз.

— Детка, я уже не могу. Ты как? Я хочу вместе с тобой.

— Да, — выдохнула Юлька и от одних его слов почувствовала, как конвульсивно сжимается и разжимается все внутри, вовлекая в водоворот наслаждения.

— Умница моя, — прохрипел Волжин и, сделав несколько ритмичных движений, замер, учащенно дыша. — Эй, как ты себя чувствуешь в семейной неволе?

«Это сладкая неволя», — подумала Юлька, оставив вопрос без ответа.

Глава шестнадцатая

Новорожденный в небе

Ранним утром, когда ветер подхватывал и кружил уже частично опавшую желтую листву, Юлька приехала в медицинский центр «Аэрофлота», чтобы приступить к прохождению ВЛЭКа. На пятом этаже, куда приносили анализы, подозрительно топтался тучный пилот. Она вспомнила смешную историю о том, как один страдающий почечной недостаточностью бортинженер, подкараулив молодого бортпроводника, ставящего в окошечко баночку с драгоценной янтарной жидкостью, тут же схватил ее и поставил на листочек с собственной фамилией, а на направление молодого человека поставил свою баночку. В результате пилот успешно прошел комиссию, а бортпроводника положили в стационар на обследование, невзирая на его отчаянную ругань и ощутимое сопротивление. На всякий случай Юлька дождалась, когда к окошку подошла медсестра, забрав ее баночку.

У дверей дерматолога наблюдалось целое столпотворение. Специалист работал только в утреннюю смену. И те, кому не доставался талон, уезжали, делая вторую попытку на следующее утро.

— Может, нам список завести и с вечера записываться на очередь за талонами? — не то в шутку, не то всерьез предложил Толик Петров, которому и на второй день не досталось талонов.

— Я думаю, надо на руке еще для верности номера записывать, — хохотнул Паштет. Некоторые уже и не помнили его фамилии, так прилепилось к нему это прозвище.

— Тише! — возмутилась медсестра, вышедшая на шум из кабинета. — Поимейте совесть, невозможно же работать. Сегодня будем принимать в порядке живой очереди. Так что успокойтесь. Всех примем.

В коридоре раздался всеобщий вздох облегчения.

Не заметив, как резко открылась дверь кабинета, стоявший к ней спиной молодой стюард с замысловатой прической отлетел, чуть не свалившись на пол.

— Вот хорошо, одним меньше стало, — прокомментировал Толик Петров.

— Представляете, уже второй день хожу к доктору на прием. На его вопрос, как дела, я отвечаю: «Задень не подрос», — смешил публику Андрюшка Сонин.

— Кто не подрос? — спросили из очереди.

— Не кто, а что, — с серьезным видом ответил Андрюшка.

Молодой бортпроводник, потиравший на затылке шишку — результат контакта с дверью, — напомнил ей темноволосого с живыми карими глазами Володю Чернякова, которого она когда-то проводила стажером. Рейс был в Сочи, где экипаж находился в течение двух дней. После плавания в море до изнеможения, до истомы, члены экипажа выходили из моря пошатываясь, укачанные волной, и падали на песок. Нежась под ласковыми лучами кавказского солнца, слушали песни Володи, поющего под гитару, которую он всегда и везде брал с собой. По побережью разносился его чуть хрипловатый, обаятельный голос.

Где ты? Иду искать тебя по свету.Я взял за чистую монетуВсе, что сказала мне тогда.Память взяла с собой лишь дорогое…

Большинство песен Володи посвящались любимой жене Наташе, работающей стюардессой. Он очень скучал, расставаясь с ней, а летать вместе семейным парам тогда не разрешалось. Вот и изливал Володя свою грусть-тоску в песнях.

Впоследствии Черняков записал эти и другие свои песни на студии и выпустил сольный альбом. Расставшись с «Аэрофлотом», Володя Черняков стал известен как не последний человек в музыкальном направлении «шансон».