Гнев изгнанника - Монти Джей

гладкую кожу ее бедра, наконец останавливаясь на ее тонкой талии.

— Станцуешь для меня приватный танец, заучка? — шепчу я сквозь музыку. Страстная мелодия только усиливает напряжение между нами.

Я ненавижу ее, ненавижу ее семью, презираю все, что они олицетворяют. Ненавижу то, как они живут в своем счастливом мире, в то время как я был изгнан и вынужден страдать за поступки, которые я даже не совершал.

Парни из Холлоу вышли из воды без единой царапинки, а у меня остались шрамы.

Но я хотел бы сделать с телом Фи еще больше грязных вещей. Трахать ее, блять, пока ее фамилия не перестанет иметь значение, а когда я закончу, она будет умолять меня сделать это снова. Мой член пульсирует от этой мысли, напрягаясь между нами, и я крепче сжимаю ее бок.

Сквозь туман желания она, должно быть, понимает, что в этот момент власть принадлежит мне, потому что первоначальный шок на ее лице быстро сменяется коварной улыбкой. Ее острые черные ногти впиваются в мои предплечья, ноги сжимают меня, притягивая ближе в молчаливом приглашении продолжить.

Когда ее губы оказываются всего в нескольких сантиметрах от моих, на них появляется злобная улыбка.

— За сто баксов я не продам даже свой левый палец на ноге, — она игриво проводит языком по моей нижней губе, прежде чем наклониться назад. Ее острый красный каблук оказывается между нами, прижимаясь к моей груди и отталкивая меня. — Хорошая попытка, одиночка.

— Интересно, — я наклоняю голову, ухмыляясь. — Я же трахнул эту киску бесплатно.

Глаза Фи злобно сужаются, в зеленых зрачках вспыхивает знакомый огонь. Я готовлюсь к тому, что вот-вот вырвется из ее губ. Она открывает рот, вероятно, чтобы сказать что-нибудь гнусное, что выведет меня из себя, но тут происходит нечто неожиданное.

Ее лицо бледнеет, алкоголь наконец дает о себе знать.

Я практически эксперт в поведении пьяных людей и знаю, что она через секунду вывернет содержимое своего желудка на мраморную столешницу.

— Меня тошнит, — с трудом произносит она слабым голосом.

Я закатываю глаза, сжимая зубы, но в глубине души знаю, что не оставлю ее в таком состоянии.

Это все еще Фи, и последнее, что я хочу, – это помогать ей.

Но я не ублюдок.

Просто мне не в радость это делать.

— Естественно, — бормочу я.

Не задумываясь, я поднимаю ее, одной рукой поддерживая под коленями, а другой – за спину. Ее голова безвольно падает мне на грудь, а дыхание становится поверхностным, и на секунду она замолкает, и это, пожалуй, было самым тревожным моментом.

Серафина Ван Дорен, которая никогда не затыкается, замолчала.

Громкая музыка, толпа людей – все это казалось фоновым шумом, когда я нес ее через хаос, направляясь к лестнице. Несколько пьяных людей пялились на меня, когда я проходил мимо, но мне было плевать.

У меня одна цель: вытащить ее отсюда, пока она не блеванула на чьи-нибудь кроссовки за пять сотен долларов.

Когда мы добираемся до лестницы, я ногой приоткрываю ее дверь и вхожу внутрь. В комнате темно, но не настолько, чтобы я не мог разглядеть ее кровать. Я осторожно – мягче, чем она заслуживает, – опускаю ее на кровать.

Фи проваливается в матрас и тихо стонет, борясь с головокружением.

Карма за мою гребаную машину.

Сначала я включаю лампу на ее тумбочке, чтобы найти бутылку с водой, которая, возможно, здесь есть, но затем мое внимание отвлекает книжный шкаф слева от меня. Я хмурю брови, просматривая корешки книг, прежде чем вытащить одну из ряда.

На некоторых страницах есть закладки, каждая из которых украшена ее неаккуратным почерком.

Мне кажется, что в теле Фи живут два разных человека.

Я ставлю «Астрофизику для занятых» на место, стараясь не задеть стопки бумаг, лежащие сверху. Покачав головой, я беру маленькую машинку LEGO и верчу ее в руках.

Вот она, та лисичка, которую видит мир, в обтягивающих кожаных брюках и крошечных топах, ходячий вызов с дерзким язычком.

Но есть и другая ее сторона – это пространство, принадлежащее девушке, которую я встретил у водонапорной башни. Та, у которой над столом висят медали с научной выставки, а на стенах – плакаты с различными надписями, от «Время – это нечто нестабильное» до «Наука и повседневная жизнь не могут и не должны быть разделены».

Так королева Спрингс – ботаник. И в тот вечер она паниковала не из-за высоты.

Это было что-то настоящее.

Я отхожу от полок, пряча в карман машинку LEGO, собираясь уйти и оставить ее в покое, когда ее голос прорывается сквозь тишину.

— Тебя не должно быть здесь, — бормочет Фи, и с ее губ срывается смешок, когда она переворачивается на спину. — Сводный брат – это слишком громко сказано. Ты скорее просто таракан. Паразит.

Я закатываю глаза, слушая ее пьяный лепет. Даже в таком состоянии она меня ненавидит.

Приятно это знать.

— Да, я уже ухожу, — говорю я, направляясь к двери. — Не хочу, чтобы твоя сторожевая собака набросилась на меня, когда увидит меня здесь.

Последнее, что мне нужно, – это драться с пьяным Рейном Ван Дореном.

Я уже собрался уходить, когда ее голос заставил меня остановиться, мягкий и невнятный, как будто она хочет сказать что-то, чего не должна говорить.

— Они даже не моя настоящая семья. Ты знал об этом?

Это не секрет. Все знают, что она приемная. Эта семья никогда не пыталась это скрыть. Но я не ожидал, что она заговорит об этом сейчас, когда развалилась на кровати, слишком пьяная, чтобы удерживать свои обычные стены.

— Да, — медленно выдыхаю я. — Я знаю, что ты приемная.

— Поэтому я здесь чужая, — она слегка выдыхает. — И никто не видит, что я совсем одна.

Я останавливаюсь у двери, положив руку на косяк. В ее голосе слышна пьяная, полуосознанная честность. Которая ранит, потому что ты знаешь, что она исходит из глубины души.

Одинокая? Что она может знать об одиночестве?

Я поворачиваюсь, опираясь на дверной косяк скрещенными на груди руками.

— В любой момент тебя окружают как минимум два человека. Ты – полная противоположность одиночеству.

Фи слегка икает, ее вишнево-рыжие волосы растрепаны, она прижимается к подушке, закрыв глаза, и бормочет:

— Ты не понимаешь, каково это – быть в комнате, полной людей, и знать, что никто из них тебя не знает. Никто тебя не видит.