Хилари Норман - Гонки на выживание

Такси отъехало, но Натали так и осталась стоять неподвижно в пяти шагах от Даниэля. Несколько секунд она смотрела на него, как будто не вполне узнав, словно вспоминая, где видела его раньше. Но вот секунды истекли, и ее глаза грозно потемнели. Она смотрела прямо ему в лицо, и ее тонкие красные губы хищно раскрылись, обнажив маленькие и безупречные, свирепо оскаленные белые зубки. Сила ее ненависти была так велика, что Даниэль едва не покачнулся. Он невольно отступил на шаг, словно в ожидании удара. Ему казалась, что сейчас она плюнет ему в лицо, как много лет назад, но вместо этого она улыбнулась. Эта улыбка предназначалась не ему, а ей самой.

Натали шагнула вперед, все еще не спуская с него глаз. Швейцар «Асприз» распахнул перед ней двойные двери, она проплыла мимо Даниэля и скрылась за ними.

Несколько минут Даниэль стоял неподвижно, словно прирос к месту. Он был потрясен до глубины души, ему даже стало дурно. Потом им овладело желание бежать куда глаза глядят, лишь бы подальше от этой улицы, подальше от Натали. Механически переставляя ноги, позабыв о назначенной встрече за ленчем, позабыв обо всем, он направился к Пиккадилли.

Даниэль остановил свободное такси и попросил водителя отвезти его домой, на Монпелье-Уок. За всю дорогу он ни разу не шевельнулся – растерянный и встревоженный, погруженный в собственные мысли. Сколько ненависти, сколько лютой злобы! И это после стольких лет!

Голос шофера заставил его вздрогнуть. Оказалось, что машина уже стоит возле маленького белого домика. Даниэль заплатил, оставив шоферу непомерные чаевые, и отпер дверь, ощущая безмерное облегчение оттого, что оказался наконец в тесной прохладной прихожей.

Он торопливо налил себе большую порцию виски и опустился на диван. После виски ему стало немного легче. Даниэль позвонил в отель «Уэстбери» и передал свои извинения за неявку.

Наибольшим потрясением, решил он после второй порции виски, оказалась для него его собственная реакция. В тот момент, когда он и Натали смотрели друг на друга, разделенные узкой полоской тротуара, ему вспомнились слова из письма Мишеля Брессона. В тот краткий миг он понял без тени сомнения, что Мишель был прав насчет нее. Натали расчетливо и хладнокровно разорила и погубила своего родного дядю. Натали все еще была опасна.

Но глупо было бояться ее сейчас. Пятнадцать лет назад он был Даниэлем Зильберштейном, нелегальным эмигрантом и испуганным мальчишкой; сегодня он стал Дэном Стоуном, преуспевающим писателем, состоятельным человеком, имеющим законный статус и влиятельных друзей. Пусть Натали только попробует причинить неприятности ему (для начала пусть попытается его найти!), уж он позаботится о том, чтобы она была наказана за то, как обошлась с Мишелем!

Ему вдруг вспомнились слова Фанни, сказанные на Рождество: «Ты ошибаешься, если думаешь, что здесь ты в большей безопасности, чем где бы то ни было. Наши проблемы, наши ошибки следуют за нами по пятам и находят нас повсюду».

Даниэль побродил по комнате, разглядывая картины и фарфор. Все это было ценным, кое-что – красивым, но ничто не принадлежало ему. Он налил третий стакан виски и отправился с ним наверх, в библиотеку, свою любимую комнату.

Там он снял с полки одну из своих любимейших книг, «Сборник изречений и афоризмов» в сафьяновом переплете.

«Тому, кто боится крапивы, не стоит справлять нужду в траве», – прочел он и улыбнулся. «Упустить золотое яблочко только потому, что не хватило смелости потрясти дерево, – что может быть унизительнее?»

Даниэль потянулся за белым телефоном на маленьком столике. На минуту он остановился, припоминая номер, затем позвонил в квартиру Фанни в Берлине. После третьего звонка в трубке раздался знакомый хрипловатый голос.

– Фанни, – сказал он и сразу же ощутил щекотку радости в горле, – я тут подумал насчет Нью-Йорка…

26

– Ну почему ты такой упрямый? Почему тебе обязательно нужно настоять на своем?

– Ты тоже хочешь настоять на своем! А почему?

– Потому что это важно! Потому что быть с тобой, быть там, где ты, всегда вместе – важнее всего на свете! Разве это не достойная причина?

– Нет, Али, теперь уже нет.

Андреас стукнул кулаком по мраморной полке камина – главной достопримечательности роскошных апартаментов «Венето» в миланском гранд-отеле «Медичи».

Александра изо всех сил старалась подавить раздражение. Нервы у нее были на пределе после двухчасового спора на вечную тему – единственную тему, которая могла бы оборвать беспрерывное счастье их брака.

– Андреас, дорогой, мы это проходили уже сотни раз. Если бы у нас сейчас был ребенок, мне пришлось бы остаться в Нью-Йорке вместо того, чтобы быть здесь с тобой.

Андреас обеими руками стиснул каминную полку.

– На это существуют няни, – проговорил он сквозь зубы. – Можно нанять няню. Мы все могли бы быть здесь. Как настоящая семья.

– Это неправильно, и ты сам это знаешь, – рассердилась Александра. – Таскать маленького ребенка взад-вперед через Атлантику и по всей Европе нельзя. Ребенку нужен распорядок…

– А нам нужен ребенок!

Андреас вышел из гостиной и подхватил на ходу свою куртку со стула в холле.

– Ты куда?

– В Монцу.

Она смотрела на мужа, растерянная и сбитая с толку его озлобленностью. Они часто спорили о детях, но никогда – во время подготовки к гонкам.

– Андреас… – Александра подошла поближе, нерешительно коснулась его щеки пальцами. Щека была шершавая, колючая: он с утра еще не брился. – Еще рано, – тихонько повторила она. – Ты можешь приехать попозже. Мы могли бы…

– Что? – Он отшатнулся от нее. – Вернуться в постель? Заняться так называемой любовью? Ты, я и твоя спираль?

Он тяжело опустился в старинное кресло и закрыл лицо руками.

Александра чувствовала себя совершенно потерянной. Никогда она не видела своего волевого, сдержанного, скрытного мужа в отчаянии. Андреас уронил руки, вскинул голову и посмотрел на нее. Его глаза сверкали, как черные алмазы. Он встал.

– Пожалуй, тебе лучше сегодня остаться здесь, Али, и хорошенько подумать. О нас.

Он повернулся и открыл дверь в коридор. Потом вдруг рванулся обратно и торопливо поцеловал ее в губы. Последнее, что увидела Александра перед тем, как дверь за ним захлопнулась, было его лицо, странно бледное под слоем загара, и его затравленное выражение.

Какое-то время она стояла в холле, надеясь, что он передумает и вернется, хотя и знала, что это не в его духе; порой Андреас бывал упрям, как целая упряжка мулов.

Повернув голову, Александра увидела свое отражение в зеркале. Ее собственное лицо тоже выглядело несчастным: уголки рта опустились и запали, в серых глазах виднелись тревога и подступающие слезы.