Наталья Калинина - Полуночное танго

— Разумеется, мне неприятно чернить человека, скорее всего безвинного, — собравшись с духом, заговорил Плетнев, — и тем не менее поведение Саранцева вызывает у меня если не подозрение, то, скажем, некоторое удивление.

— Вот как?

— Во-первых, он с самого понедельника запил-загулял. Жена Чебакову жаловалась, что не просыхает. Фролов рассказывал, будто Сашка повадился по ночам к своей бывшей зазнобе Зинке Комаровой. А днем на острове пропадает — завгар его от машины отстранил, в механики разжаловал, а он взял и уволился. И моторка у него есть, и от его резиновых сапог следы точно такие, как на порожке были. Я сегодня внимательно их разглядел. Мотивы у него тоже, мне кажется, имеются. Вы, должно быть, знаете, что он был влюблен в Елизавету Васильевну, а она его чувств не разделила.

Теперь все эти доводы, спрессованные в обвинение, показались Плетневу неубедительными и наивными. Он даже пожалел, что поделился ими с Ермаковым.

Георгий Кузьмич коротко кивнул.

— Мы здесь друг про друга много чего знаем. Таковы особенности сельского быта. Но в последнее время, Сергей Михалыч, я все больше и больше убеждаюсь в том, что много и не знаем. Так вы говорите, Саранцев…

— Я могу и ошибаться. Так сказать, еще одну шишку на бедного Макара свалить.

— Ладно. Я сам с этим вашим Макаром побеседую. Завтра утром. В официальной обстановке. Надеюсь, за ночь он никуда не денется. — Георгий Кузьмич улыбнулся, обошел вокруг стола и остановился возле Плетнева. — А вообще-то нужно опросить всех, живущих возле нефтебазы. Самым доскональным образом. Кстати, о докторской моторке. Ведь так и не нашлась, можете себе представить? Чудится мне тут подвох. Что называется, кража с подвохом.

Проезжая мимо больницы, Плетнев подумал, что ему не мешало бы навестить Ларису Фоминичну. Все-таки первая учительница, да и Лиза наверняка обрадуется, когда он расскажет ей, что был у ее матери. К тому же Лариса Фоминична может помочь ему ответить на вопрос: виновен ли Михаил.

Лариса Фоминична сидела на койке возле окна. Кроме нее, в палате лежала старушка со сломанным бедром и девочка лет двенадцати, похожая в своих бинтах на большой белый кокон.

— Вам Лиза привет прислала.

Плетнев пожал сухую прохладную руку Царьковой.

— Спасибо, Сережа. Присаживайтесь. — Она кивнула на табуретку возле окна. — Я вам очень рада.

— Вас вот-вот выпишут. Я вижу, дело на поправку идет, — сказал Плетнев дежурную фразу больничного посетителя.

— А мне и тут неплохо. Соседи спокойные, не тревожат. Я сама встаю, даже по коридору гуляю.

Плетнев опустился на табуретку. Ответ Царьковой его удивил.

— Похоронили Михаила? Нехорошо он умер. Очень нехорошо.

Она смотрела на него все так же прямо и чуть строго, как и тридцать лет назад, и он невольно отвел глаза.

— Думаю, Лариса Фоминична, вы не верите в то, что в вас стрелял мой брат, — сказал Плетнев.

Она поморщилась, точно от боли, положила здоровую руку на забинтованное плечо.

— Мы же решили это дело прекратить. Тем более теперь. Я и следователю так сказала.

— Выходит, вы подозреваете моего брата.

Плетнев облокотился о подоконник, снова ощутив в груди противную сосущую боль. Брат утонул, и теперь ему ничего не угрожает — недосягаем он для земных законов. Но вот памяти о нем — его памяти о нем — угрожает многое. Он должен, должен убедиться в том, что брат невиновен.

— Лариса Фоминична, голубушка, вы наверняка понимаете, что теперь, когда Михаила уже нет в живых, у нас с вами есть моральные обязательства не позволить очернить память об умершем. Не мне вам это говорить.

Царькова снова поморщилась, поправила повязку на плече.

— Помимо этого, Сережа, у нас есть еще и моральные обязательства перед живыми.

— Я полагаю, с тех пор прошло столько лет, что давние раны успели затянуться.

— Вы ошибаетесь, Сережа, если считаете, что время лечит все душевные раны.

— Но я знаю, как Михаил относился к Марьяне. Мне кажется, он сохранил любовь к ней до последнего дня. Наверное, ей тоже небезразлично, какая о нем останется память.

— Марьяну сам черт не поймет.

Плетнев в изумлении смотрел на свою первую учительницу.

— У нее очень непостоянный характер, — пояснила Лариса Фоминична. — Сегодня как кошка ласковая, завтра зверем рычит. Нам с Лизой от нее частенько достается.

— Но ведь она по-настоящему любила Михаила.

— Да, моя младшая сестра женщина любвеобильная, — с явным сарказмом изрекла Лариса Фоминична.

— Что ж, с первым мужем не сложилось — это у многих бывает. А с Михаилом ее насильно разлучили. Вы и моя мать.

— Я никого ни с кем не разлучала.

— Хорошо, оставим этот разговор. Мне Лиза сказала, будто вы с ней совсем недавно комнатами поменялись. Может, эта пуля предназначалась вашей дочери? А уж у Михаила с Лизой никаких счетов быть не могло.

— Лиза сама не знает, что говорит.

Лариса Фоминична опять взялась за плечо. Плетневу показалось, она сделала это не от боли, а чтоб отвлечь внимание от неприятного для нее разговора.

— Она всего только и рассказывала мне, что за две недели до смерти Нимфодоры Феодосьевны вы с ней поменялись комнатами. Остальное — мои предположения, или, если хотите, назовите их домыслами. Когда я увидел вас рядом на похоронах, со спины спутал Лизу с вами. Тот, кто стрелял, тоже вполне мог вас спутать. Тем более что окно загораживает куст сирени. Вполне возможно, что Лизе все еще угрожает…

— Ничего ей не угрожает. — Плетневу показалось, будто в глазах Ларисы Фоминичны мелькнуло беспокойство. — Марьяна с ней будет. Она обещала не бросать Лизу одну.

— Я подвез Марьяну и Фролова до нефтебазы.

— Фролов тоже сегодня был у нас? Он-то что там забыл? — возмущенно воскликнула Лариса Фоминична. — И Марьяна в последнее время вроде бы дружбу с ним завела. Не нравится мне это.

— Он же Людин отец.

— Ну и что из того? Пьяница он и бандит, еще Людку с толку сбивает. По таким, как он, тюрьма плачет.

«Да, Лиза права: Лариса Фоминична на самом деле весьма однобоко относится к людям, — думал Плетнев, выходя из больницы. — Невзлюбила когда-то Фролова и по сей день во всех смертных грехах готова обвинить. Вполне возможно, что и Марьяну в свое время против него настроила. А от разговора о Михаиле так и уклонилась».

Ему снилась мать…

Молодая, простоволосая, она накрывала стол, который стоял возле крыльца, клала на клетчатую скатерть яйца, и они одно за другим скатывались в высокую, по пояс, траву, тут же бесследно в ней исчезая. А мать улыбалась, звала его, Михаила и отца обедать. «Я ни за что не пойду к столу без Лизы, — думал во сне Плетнев. — Вот придет Лиза, и мы с ней рука об руку выйдем к столу. Чего нам стыдиться? Ведь мы с детства друг друга любим. А мать с отцом нас благословят. Лиза, где же ты, Лиза!..»