Кристин Арноти - У каждого свой рай

Вместо страхового агента я получила пачку бланков. Я должна была описать ущерб и покаяться от имени Элеоноры. Единственным общением в Нью-Йорке после отъезда моего бельгийца-покорителя была отправка заказного письма в страховую компанию.

У меня были плохие перспективы относительно здоровья к новому учебному году. Мне не хватало кальция и сна. Сжатая челюсть, одеревенелый затылок, все больше и больше страдающая от удушливой жары, с бегающими черными точками перед глазами, что было вызвано какой-то анемией, я чувствовала, как постепенно изматывалась от тоски. Случалось, что я ударяла по несуществующей, быстро прыгающей мухе, в то время как настоящие бодро ускользали от меня. Терзаемая сильными головными болями оттого, что часами просиживала у телевизора, я уставала от ничегонеделания. Каждое утро я приносила поднос с кофе в кровать и считала себя в привилегированном положении. Едва я дотрагивалась до чашки, как начинались боли в желудке. Надо было выйти подышать этим густым конфитюром из выхлопных газов, который с большой натяжкой назывался воздухом. Я быстро направлялась к «Sweet Hell». Кондитерские меня пьянили, вызывая желание обжираться сладостями. Кексы, пухлые блинчики, в которые превращались великолепно поджаренные блины. До чего же они были пухленькими! Они меня перенасыщали калориями. Случалось, что я проглатывала еще и яичницу с ветчиной, которую поглощала в ярости, обещая себе тысячу раз ничего не есть днем.

Чтобы искупить свое чревоугодие, я проходила километры и, шатаясь от усталости, приземлялась у стойки другой кондитерской. В тот день, когда я с трудом натянула на себя джинсы, я решила начать борьбу с обжорством. Прощайте, великолепные ломтики сала, трепещущие сосиски, пухлые «french» фриты, золотистые кусочки картофеля, намоченные в яичном желтке. Прощайте горячие тосты, пропитанные маслом, творожные кексы, перенасыщенные углеводами. В специализированном магазине я купила коробку порошков с разным вкусом. Инструкция обещала избавить меня от трех килограммов в течение пяти дней. Мне надо было сбросить шесть. Я решила похудеть и сэкономить. Однажды мой практицизм меня уморит. В тот же вечер я начала питаться содержимым пакетиков. Разбавленный порошок превращался в желтоватый сок, в крем-желе с белой начинкой, в пирожные, в суп с грибным запахом, зеленоватое пюре. Я обнаружила даже горчицу в порошке, предназначавшуюся для биотеста, которое должно было заменять бифштекс. Меня терзал ложный голод, скорее психический, чем физический. Мне страшно хотелось есть от огорчения.

Нью-Йорк, гигантская мать-сводница, кормил одиноких, перекармливал их продуктами, чтобы снять тоску. Я не могла устоять перед запахом жареного и засахаренного миндаля. Уличные торговцы заполняли тротуары кварталов независимо от того, были ли они шикарными или нет. Они предлагали красноватые хот-доги, смазывая их горчицей перед истекающими слюной. Только что выжатый апельсиновый сок был доступен даже младенцам, а другие подтверждали правильность теории Дарвина, набивая себе брюхо арахисом.

Каждый день я отправлялась на Бродвей. Мне удавалось добраться туда, проходя мимо Пятидесятой улицы. В Нью-Йорке эта улица была бесплатным кино. Надо было лишь избегать потасовок, чтобы не оказаться избитым. Или не корчиться от безумного смеха с ножом в спине. Мое горькое приключение делало меня жадной. Я себя уже больше не задаривала. Мне хотелось вернуться с остатком моих денег во Францию. Меня утешала мысль о том, что, за вычетом стоимости авиабилета, я тратила меньше здесь, чем в Париже. У меня были дни «без» и дни «с». Я имею в виду культурную программу. Иногда я обрекала себя на блаженство в Метрополитен-музее, бродя целыми днями среди шедевров. Задерживалась у египетских саркофагов, надеясь проникнуться всеобщей идеей о метафизической красоте. А в маленьком музее музыкальных инструментов я рассматривала экспонаты с примерным прилежанием, умирая от скуки. Читала книги Элеоноры, специализировавшейся по психотерроризму. Я худела на глазах, становилась возвышенной, последователи Кришны в сравнении со мной были весельчаками. Пресыщенная эстетка, переполненная культурной информацией, интеллектуалка с пристрастием к утонченности, с мозгом, разделенным на ячейки с этикетками, я старалась оправдать свое присутствие в Нью-Йорке. Я не теряла времени, училась, пополняла копилку памяти. Накапливала впечатления, извлекала пользу из своего пребывания здесь. Все должно будет сохраниться и превратиться в свидетельство о прожитом. Тем не менее меня искушала мысль сбежать к теплому морю. Уехать в Средиземноморский клуб в Санто-Доминго, на Антильские острова или еще куда-нибудь. В Гваделупу? У меня не было недостатка в выборе. Я оставалась из гордости. Я бы не отказалась от психотерапии с близнецом Вуди Аллена. Мне не хотелось признаться, что меня одолело одиночество. Отсутствие делает притягательной самую заурядную личность. Доказательство тому – мне не хватало Марка.

Угнетенное состояние было не в моем стиле. Но, изголодавшуюся по общению, меня подстерегала опасность. Я часто набирала номер нашей парижской квартиры. Я не знала, что скажу Марку. Я бы что-нибудь придумала, я бы стала «товарищем», «вольноотпущенной».

Я также попыталась дозвониться до отца. Устраивалась у телефона около часа ночи, уставившись в телевизор с отключенным звуком. Если вдруг мне кто-то ответит, мне не хотелось, чтобы мне мешал звук. Наконец, на семнадцатый день изматывавшей меня свободы, ответил отец. Я услышала слабое «алло».

– Папа? Это я, Лоранс. Я тебе звоню из Нью-Йорка.

Он что-то пробрюзжал недовольно. Произнес со сна:

– Лоранс? Но который час? Подожди. Здесь семь утра… Ты отдаешь себе отчет, семь часов утра…

– Я тебя разбудила, согласна, но не ругайся. Мне надо было с тобой поговорить.

– Это правда, – согласился он. – Я бываю очень редко дома. Вчера вечером я вернулся из поездки. Твое путешествие проходит удачно?

– Не совсем так, как мне хотелось бы.

– Тогда возвращайся! Чего ты ждешь там?..

У отца был дар сводить самые большие проблемы до уровня шаблона. Я тотчас спросила себя: «Чего я здесь околачиваюсь?» Следовало быстро перевести разговор на что-то другое до того, как он сведет мою жизнь до головы Живаро.

– Что ты знаешь о маме?

– Сорок девять лет, метр семьдесят два, добропорядочная христианка.

– Папа, ты меня убиваешь! Где она? Он смеялся.

– Папа, разговор стоит дорого.

– Исключительная, преданная, безупречная, святая женщина в Швейцарии.

– В Швейцарии?

– Да. Она мне сказала, что встретила там друзей. Дамы, занимающиеся благотворительностью, вяжущие фуфайки…