Тони Парсонс - Муж и жена

В доме, наполненном мальчишками, она находилась на положении королевы. Родители в ней души не чаяли и всячески способствовали тому, чтобы она считала себя особенной и неповторимой. Ее избаловали так, как балуют единственного ребенка.

Я знаю, что маму всегда любили. Она была единственной девочкой в большой семье, а потом единственной женщиной в нашей маленькой семье, в которой воспитывался я. Именно поэтому, я уверен, ей так хорошо удавалось дарить свою любовь. Я знаю наверняка, что и Пэт, и я сам пропали бы без нее. Мне даже трудно представить, каким будет мир, если в нем не будет больше моей мамы.

Она всегда полна жизни. Больше, чем кто-либо другой из всех известных мне людей. Она любит петь и танцевать. Любит посмеяться в самые трудные моменты, причем именно в самые трудные. Мы до сих пор улыбаемся, вспоминая, как она во время похорон моего отца стукнулась головой о гроб.

Только человек, который любит людей так, как моя мама, может стать таким одиноким, как она. По вечерам она тщательно планирует, какие передачи будет смотреть. Она любит новости, документальные передачи о реальных людях, но удивленно поднимает бровь, когда показывают проколотые языки и соски в программе «Шесть пьяных студентов в одной квартире». Я знаю, что она презирает мыльные оперы, хотя в прошлом, в восьмидесятых годах, она с удовольствием смотрела сериал «Даллас». Мультипликационные злодейства тоже ее развлекают.

Ну, что еще? Ах, да.

Я знаю, что моя мама терпеть не может ходить по врачам.

В конце концов, Текс не повез маму в больницу. Кажется, у него что-то случилось с машиной, хотя на самом деле, я подозреваю, у него просто сдали нервы.

Мама сообщила мне, что поедет на автобусе. Я предложил отвезти ее в больницу и пойти с ней. Но она ответила, что вполне доедет и автобусом. Она не хотела устраивать шумиху. Вот так с ней всегда. Если бы Четыре Всадника Апокалипсиса ворвались к ней в сад, продираясь сквозь кусты роз, мама все равно постаралась бы не устраивать шумихи даже из такого события.

Это являлось ее особенностью — посмеяться и не устраивать шумиху. Такова была ее жизненная философия. Что-то вроде легкого стоицизма, который так трогал меня, что всякий раз хотелось обнять ее покрепче и прижать к себе.

Но сегодня не хотелось смеяться. Даже улыбаться было трудно в такие дни.

Я все-таки отвез ее в больницу. Когда она вышла от врача, я по ее виду понял, что новости плохие.

Она никак не могла понять диагноз, медицинскую терминологию и то, что какой-то твердый кусочек плоти может до неузнаваемости изменить всю ее жизнь.

Она не хотела обсуждать это в переполненной людьми приемной врача. Она ничего не сказала, пока мы не сели с ней в машину.

Мы сидели на территории бесконечной больничной автостоянки. Вокруг, как акулы, кружили машины, выискивая драгоценное место, чтобы припарковаться. Очевидно, это был день сплошных посещений.

— Посмотри, я записала это на бумажке. — Она протянула мне листок бумаги. Там было дрожащей рукой накарябано invasive carcinoma.

— Что это значит? — спросил я, догадываясь о значении фразы, но с трудом веря в это.

— Рак груди, — сказала мама.

Ну, конечно. Сначала один пациент, потом другой. Самое естественное на свете, такое же, как рождение ребенка. Но почему же я чувствую, как будто мир разваливается на куски?

— Врач центра сказал, что они пока не знают, что будут делать, какое применят лечение. Очень симпатичный человек. Похож то ли на испанца, то ли на итальянца. Говорит по-английски лучше меня. Они все так, правда? Прямо сказал мне обо всем. Упомянул какие-то стадии. Это значит, что они должны посмотреть, есть ли риск распространения и насколько все поражено сейчас. Ну, ты понимаешь. У меня не было слов.

— Я говорила с медсестрой, которая занимается такими пациентами, как я. Очень приятная, чудная девушка. У нее еще нос проколотый — как это называется? — пирсинг. Она специально обучалась для того, чтобы иметь дело с больными вроде меня. Пора возвращаться, Гарри. Пойду на автобус. Не беспокойся. Я знаю, что ты занят.

Я внимательно смотрел на ее профиль, пока она разглядывала больничное здание. Это мягкое, доброе лицо, которое я знал всю мою жизнь. На нем отражались все эмоции, которые она испытывала.

Шок. Страх. Замешательство. Гнев. И даже некая мрачная веселость.

— Грэм недолго крутился вокруг. Старина Текс. Ковбой Джо из Рио-Саутэнда. Исчез быстренько, как только смолкла музыка. Вот твой отец был бы здесь, со мной. Он бы вошел ради меня и в огонь, если бы только это потребовалось. Таким уж был наш брак. Таким он и должен быть.

— Ведь есть много способов лечения, да?

Она молчала, погрузившись в собственные мысли.

— Мам? — окликнул я. — Есть много способов лечения этого, правда?

— Ах да, конечно. Очень много. Я не собираюсь сдаваться, Гарри. Многие живут с раком груди. Это не то, что с твоим отцом. С раком легких долго не протянешь. Чертов рак легких. Забрал твоего отца, но меня ему не одолеть! Чертов, чертов рак. Это просто… гадость. Извини за резкость.

— Мам?

— Что, родной?

— Я очень горжусь, что ты моя мама.

Она кивнула, взяла мою руку и сжала ее в своих ладонях. И стиснула так крепко, что я почувствовал, как ее кольцо впилось в мою кожу. Эта тоненькая полоска золота, отполированная временем.

Обручальное кольцо моей мамы.

Оно подходило ей идеально.

Мои родители познакомились через ее брата, того самого, в которого она со злости метнула нож, пытаясь наказать его. Он всегда был ее любимым братом.

Мамин брат и мой отец, будучи подростками, ходили в один и тот же боксерский клуб. Это происходило в то время, когда бокс был так же популярен среди мальчишек, как и футбол. Сейчас, конечно, все изменилось. Все мои коллеги по телевидению, кто когда-то занимался боксом в школе, посещали Итон.

В те времена бокс считался просто полезным-видом спорта. И после одного спарринга — дядя и отец были одинакового возраста и в одном весе, а еще они оба на год старше моей мамы — мамин брат привел моего будущего отца к себе домой в Ист-Энде, на маленькую тупиковую улицу, напоминающую по форме банджо. На этой-то улице-банджо и стоял дом, полный мальчишек, в котором жила одна девочка.

В семнадцать лет мой отец уже имел три года рабочего стажа. Он был задиристым и буйным, его гордыня прекрасно дополнялась взрывным темпераментом. Когда одна из многочисленных двоюродных сестер обругала его, он привязал ее к фонарному столбу и намылил ей мылом рот. В нем бурлила ярость, и он был готов драться с кем угодно. Ему это даже нравилось. Потом он увидел мою мать, которой исполнилось всего шестнадцать лет и которая была принцессой улицы-банджо. И в тот момент у него появилось желание перестать драться и начать жить по-другому.