Исцеляя босса - Оливия Хейл
— Перехитрил, — уныло говорит он. Наклоняется, чтобы поцеловать мою шею. — Тебе так же жарко, как мне?
— Да, — говорю я и закидываю ногу на его бедро. Это совсем не помогает нам остыть.
— Ненавижу город в такие дни, — бормочет он у меня на коже. — У тебя есть планы на эти выходные?
— Нет, не особо.
— Монток, — бормочет он.
— Монток, — шепчу в ответ.
Должно быть странно собирать вещи, пока он в квартире, или садиться в машину с водителем, которого он вызывает парой кликов на телефоне. Но это не так. Не тогда, когда он отпускает сухие комментарии о том, что я кладу, заставляя меня смеяться, или когда это он надевает поводок на Эйса и одобрительно цокает языком, когда моя собака идет рядом. Не тогда, когда мы прибываем в райский пляжный дом — место, которое он ненавидел за то, что оно символизировало.
— Милый дом, родной дом, — сухо говорит он.
Я прохожу мимо него на кухню. Ставлю пакет с продуктами, за которыми мы заехали, на стойку.
— Не думаешь ли ты, что есть способ все еще жить в Нью-Йорке? После?
— Не могу представить более смертельной ситуации, чем ходить слепым по городу, — говорит он. Я наблюдаю за его спиной, пока он направляется к двустворчатым дверям и открывает их на террасу. Океан вдали переливается синевой. Эйс вьется вокруг его ног, хвост виляет быстрее, чем я когда-либо видела, и Энтони наклоняется. Он слишком далеко, но, кажется, я разбираю слова: «Тебе здесь нравится, да, мальчик? Хороший пес.»
Я улыбаюсь, глядя на куриное филе, которое мы купили. Сердце будто удваивается в размере и одновременно сжимается.
— Я видела слепых людей в городе раньше, — говорю вместо этого. — В метро.
— С тростью, — отвечает он. Снимает пиджак и перекидывает его через спинку дивана. Тон его голоса ясно дает понять, что для него это не вариант. — Пошли. Я хочу прогуляться с тобой по пляжу.
— Правда?
— Да, — говорит он. — Что?
— Нет, ничего. Я согласна. Просто удивлена, что это ты предлагаешь.
Он смотрит на меня долгий момент, но затем его губа изгибается.
— Да. Ну, думаю, часть твоей ерунды про «ловить день» перешла ко мне.
Я закрываю дверцу холодильника ногой.
— Тогда выжмем из этого дня все соки.
Он весь день не жалуется, несмотря на мой напор. Мы оба потные, когда возвращаемся с прогулки — собака на поводке, вся в песке.
— Бассейн, — говорю я, хватаясь за подол футболки. — Сейчас.
Энтони ухмыляется и тянется к своей. Здесь, под солнцем, он словно другой человек. Тот мужчина, которого я когда-то видела сидящим напротив меня в темноте, кажется в миллионе миль отсюда.
Но я знаю, что это не так. Он тоже здесь, когда думает, что я не вижу его. Потемневшие глаза и хмурый взгляд. Иногда — долгие взгляды, когда он уверен, что я не замечу.
Мне хочется, чтобы он делился со мной тем, что чувствует. Иметь такой диагноз — как дамоклов меч, нависший над будущим.
Сердце ноет. Мне хочется, чтобы он позволил мне сказать ему и это. Что он стоит того, чтобы остаться с ним. Бороться за него.
Но больше всего я хочу, чтобы он сам в это верил.
Энтони смотрит на меня из бассейна своими непостижимыми глазами, волосы прилипли к голове. Я не удивлюсь, если он знает, куда умчались мои мысли. Родители до сих пор подшучивают над моей неспособностью скрывать эмоции.
— Заходишь? — спрашивает он.
Я киваю, сбрасываю шорты и ныряю в его объятия.
Поздно вечером я достаю главный сюрприз — тот, что увидела в магазине и не смогла устоять. Как-то Энтони не заметил этого в очереди на кассе.
— Зефирки? — спрашивает он. — И… песочное печенье. Ты готовишь какой-то десерт?
— Сморы, — говорю я. — Мы делаем сморы. Как ты мог не догадаться?
Он переворачивает в руках шоколадный батончик.
— Ладно. Не думаю, что когда-либо пробовал.
— Скажи, пожалуйста, что ты шутишь.
— Хорошо. Я шучу.
— Ты не очень убедителен.
Он приподнимает бровь.
— Если для тебя это так важно, ты могла бы спросить об этом, когда создавала мой профиль для знакомств. Это была бы хорошая тема для разговора.
— Я бы и спросила, — ворчу я. — Если бы знала, что сама планирую встречаться с тобой.
Энтони смеется и тянется за одной из зефирок. Кладет ее в рот и жует.
— Они не такие уж и хорошие, — говорит он, произнося слова наполовину невнятно. Я смеюсь, толкая его.
— Они намного лучше, когда наполовину расплавленные и липкие.
— Угу. Уверена?
— На сто процентов. Неужели ты никогда их не пробовал?
Он пожимает плечами.
— Я никогда не ходил в походы. Но я доверяю тебе. Ты отличный повар.
Искренность в его голосе заставляет меня покраснеть. Я готовлю простые пасты и знаю невероятно сложный рецепт сморов. Но он абсолютно серьезен.
— Спасибо, — бормочу я. — Но, наверное, легко впечатлить парня, который в основном ест на вынос.
Его кривая улыбка возвращается. Он тянется мимо меня за подносом, и мы выходим на террасу.
— Не знаю, — говорит он. — Моя мама раньше много готовила.
— Раньше? — спрашиваю я.
— Все еще готовит, полагаю. Но я давно там не был, — говорит он, отодвигая для меня стул. Это такое старомодное, галантное движение, что я улыбаюсь, но Энтони выглядит погруженным в мысли.
Я зажигаю свечи. Накидываю плед на плечи и поджимаю под себя ноги. Солнце садится, и совсем скоро небо засияет звездами.
— У моих родителей каждое воскресенье без исключения семейный ужин, — продолжает он. — Они приглашают людей. Тетушек, дядюшек. Друзей семьи.
— Звучит мило.
— Да. Может быть.
— Когда ты был в последний раз?
Энтони смотрит на океан.
— Думаю, в канун Рождества.
Сейчас июль. Я сглатываю, глядя на зажженные свечи. Мои родители были бы разбиты, если бы я не хотела поддерживать с ними тесный контакт. Я бы тоже, если на то пошло.
— В любом случае, — говорит он, беря один из шампуров со сморами и переворачивая его в своих крупных руках. — Я полагаю, наше детство было довольно разным.
— Ты имеешь в виду, что мое не было лишено сморов?
Его губа дергается.
— Верно. Ты, наверное, сидела у костра каждый летний вечер со своими любящими родителями, в окружении стаи хорошо обученных собак, и жарила сморы.
— Ты описываешь это так идиллически.
— Разве не так? — бросает он вызов.
Я нанизываю зефир на шампур.
— Иногда так и было. Собаки, конечно, всегда были рядом.
— И твои друзья, — добавляет он. — Которых твои родители принимали, как своих собственных детей.
