Эмилия Кинг - Чисто английские вечера

Эмили дрогнула пушистыми ресницами и покраснела:

– Прошу вас, мистер Бенсон, за вами встал весь караван. – Она показала на небольшую толпу у него за спиной.

Привычную тишину дома Гроули поминутно разрывали пронзительные трели электрического звонка, голос помощника дворецкого, объявлявший вновь прибывших, гул в вестибюле и гардеробной. Люди все прибывали и входили в комнаты привычно, непринужденно – сразу видно было, что они здесь не в первый раз.

В коридорах и на лестницах, в парадных комнатах нарастал многоголосый говор. Все это растекалось, как масло, равномерно, медленно. С каждым объявлением об очередном госте в общий хор вливались новые голоса и смех. Теперь уже все парадные апартаменты Гроули, от восточного до западного крыла, распахнулись для гостей. Людской поток переливался взад и вперед, кружил по лестницам и переходам, по большой гостиной, кабинету лорда Джеймса. Мужчины, то увлеченные серьезными разговорами, то перебрасываясь шутками, входили в кабинет хозяина. Эмили, сияя глазами, сновала всюду, приветливо встречая всех и каждого, с каждым успевала поговорить.

Многие расхаживали с бокалами и рюмками в руках. Иные беседовали, прислонясь к стене, или колонне. Какие-то почтенного вида люди, облокотясь на каминную полку, увлеклись нечаянно вспыхнувшим спором.

– Мы попусту тратим время, а времени у нас в обрез, – раздраженно бросил своему оппоненту мистер Кардоза. – Согласимся: все мы напуганы и раздражены, что при данных обстоятельствах не прибавляет уверенности.

Господин, стоявший рядом с Кардозой оглянулся, как бы ища поддержки, и заметил неподалеку Джека Льюиса. Того самого мятежного американца, что понемногу осваивался на островах Британии и не давал спуску немцам ни в чем.

– Не хотели бы и вы что-нибудь добавить, мистер Льюис, – обратился к нему собеседник Кардозы, – прежде, чем мы вступим в священную войну с любимцами Гроули?

Все стоявшие рядом и слышавшие разговор посмотрели на Льюиса, словно впервые заметили его. Этот высокий, среднего возраста мужчина, с тонкими, одухотворенными чертами лица, держался тихо, незаметно, но в дискуссиях был пылок и красноречив.

– Я согласен с профессором Кардозой, – сказал он после паузы. – Мы испуганы и раздражены, но ведь мы, надеюсь, цивилизованные люди, – он немного помолчал, после чего, словно в оправдание, добавил твердо, чуть ли не свирепо. – Я об этом сегодня буду говорить.

Посреди большой прямоугольной комнаты стоял длинный ярко иллюминированный свечами стол. По обе стороны от него были расставлены темные кожаные диваны и глубокие кресла, а в конце, у торцовых окон, находился письменный стол лорда Гроули. Хозяин прервал тихую беседу с двумя господами из министерства иностранных дел Германии и двинулся к середине зала. Здороваясь с гостями и приглашая их занять места за столом, сэр Джеймс после нескольких предварительных замечаний открыл прием, обратив на присутствующих свои светло-серые, почти выцветшие глаза.

Сегодня званый ужин – он так любит эти блестящие веселые сборища. Притом он немало повидал на своем веку, отлично знает свет и этот мир, и хоть он человек добрый, но не прочь поразвлечься искусной насмешкой, словесной перепалкой, да и послушать, как иные злые языки сшибаются между собой в непримиримой схватке. Без всего этого не обходится на приемах, где встречаются люди самых разных устремлений. И это придает им особый вкус и пикантность.

Острый и резковатый Джек Льюис бывает излишне прямолинеен. Он, видимо, всерьез считает Гроули последователем, нацизма. Но это его проблемы, что и как ему видится в Гроули. Есть всегда в лице уязвленного оппонента что-то такое, когда он немедленно багровеет от жаркого стыда, изумления и гнева, и тщетно силится неуклюжими словами отплатить злой осе, ужалившей и мигом улетевшей, – есть в лице такой злополучной жертвы что-то трогательное, что-то вызывающее в Джеймсе Гроули чудесное ощущение молодости.

Но все хорошо в меру. Лорд Гроули был человек не жестокий и не склонный к излишествам. Он любил блеск и веселье таких вечеров, быструю возбуждающую смену развлечений. Он любил многолюдье, оживление, любил принимать у себя дома лучшие умы и острые характеры. Но при этом он любил и обнаженные бархатистые плечи хорошеньких женщин, и сверкающие ожерелья на взволнованной груди. Любил женщин в блеске золота и бриллиантов, подчеркивавших ослепительность и дороговизну их вечерних туалетов. Любил женщин – воплощение прекрасного: упругая грудь, точеная шея, стройные ноги, узкие бедра, неожиданная сила и гибкость. Ему нравились томная бледность, золотистая бронза волос, тонкие ярко накрашенные губы – и в складе губ нечто порочное, греховное, манящее.

Он любил все то, от чего без ума всякий мужчина. Всем этим он наслаждался, отводя наслаждению подобающее время и место. Но превыше всего он ставил чувство меры и всегда умел вовремя остановиться.

– Итак, господа, – обратился сэр Джеймс к собравшимся, – время, в которое мы живем, не дает нам передышки. Так давайте будем ему соответствовать. Каждый на своем месте.

Бросив оценивающий взгляд на Гроули, Халберт пододвинул кресло к столу, вытащил носовой платок и, готовясь взять слово, старательно расправил и пригладил усы.

– Давайте ближе к делу, – буркнул Клейборн, массивный, похожий на быка мужчина, одинаково склонный к внезапным вспышкам гнева и чрезмерному радушию. – Будем говорить напрямик, – хрипло сказал он. – Мы не можем сражаться против коммунизма во всем мире и в то же время цацкаться с ним у себя в стране. Мы не должны пренебрегать ни одним фронтом борьбы против него, в том числе и радикальной деятельностью национал-социализма в Германии.

– Я бы поставила вопрос шире, мистер Клейборн, – заговорила Эльза фон Мюльц. – Речь вовсе не о том, чтобы сражаться против чего-либо. Мы, никогда не были агрессивными. Речь идет о том, чтобы не потерпела ущерба наша оборона. Надо защищать нашу общую экономическую и политическую безопасность.

– Да, господа, все мы в последнее время стали особенно чувствительны в этом вопросе, – поднялся сэр Джеффри. – Однако мы должны понять, что он перестал быть вопросом личного порядка.

Пока велся этот разговор, в других частях дома все шло своим чередом. Створки дверей между столовой и кухонным царством непрерывно распахивались, девушки сновали взад и вперед, занятые подготовкой пиршества. Эмили на огромном серебряном подносе пронесла через столовую бутылки, графины, чашу со льдом и высокие изящные бокалы. Тонкие стенки бокалов мелодично звенели; весело звякнули бутылки, раздалось холодное потрескивание колотого льда.