Людмила Макарова - Другое утро

Без тебя свадьба такой веселой не была бы. А веселая свадьба – хорошая примета. Да ты пей, пей.

Ира выпила залпом, иначе такую горечь проглотить невозможно. Неудивительно, что этот отвар такой чудодейственный, один вкус способен отбить любые другие ощущения. Морщась, она запихнула в рот пирожок и принялась судорожно жевать.

– Вкусно, – похвалила выпечку, которая в ее похвалах совершенно не нуждалась. – А что, сегодня опять гости?

– Сегодня ж второй день, на кладбище идем, не помнишь, что ль?

– На кладбище? – Ира от неожиданности даже жевать перестала. – У вас что, кто-то недавно умер?

– Почему умер? – в свою очередь, удивилась Зоя Васильевна. – Разве у вас на другой день свадьбы на кладбище не ходят? Надо ж с родней познакомиться, да и ты вот еще не была. Две бабки у нас там, дед, тетя Валя, Костик – племянник, что с Афганистану привезли. – Она на секунду замолчала, собиралась с мыслями, но передумала говорить и заключила:

– Да чего, сама увидишь.

Ира кладбищ боялась до дрожи. Со дня похорон отца.

Впрочем, до этого она и на кладбище никогда не была, только на экскурсии на Новодевичьем, но там такие имена на памятниках и столько народу, что все напоминает парк славы с памятниками героям. А папу хоронили на громадном подмосковном кладбище-полигоне, и Иру охватил настоящий ужас от того, что бывает такое количество покойников и что папу оставляют среди них в холодной, слякотной, червивой земле. Поэтому на кладбище, даже после смерти бабушки, даже на Катюшкину могилку, она ходила раз в год по обещанию, чаще всего на Пасху, когда там собиралось много живых людей. А уж о том, чтобы на второй день свадьбы отправляться в такое мрачное место, она и помыслить не могла. Но сейчас Ира чувствовала себя невеждой, настолько само собой разумеющимся в глазах Зои Васильевны был этот обычай, настолько стройной была ее логика, по которой выходило, что если Ира на кладбище не пойдет, значит, не хочет знакомиться с двумя бабками, дедом, тетей Валей, Костиком, погибшим в Афганистане, и другой родней. Она не стала выказывать перед Зоей Васильевной свой страх, а принялась заворачивать начинку из риса с яйцами в кружочки из теста. Получалось не очень ловко.

– Ты лучше вот что, к Тимьяновым сходи, пирогов отнеси, – мягко отвергла ее неумелую помощь Зоя Васильевна. – Соседний дом, вон там калитка на их огород, так ближе будет.

Чтобы не будить раньше времени Аксенова, с которым она не знала как себя вести, Ира оставила полотенце и пакет с бельем на кухне, взяла специально приготовленный Зоей Васильевной эмалированный тазик с разными сортами пирожков и смело отправилась к соседям по указанной тропинке. У нее было странное ощущение, что это она, Ира, приехала к себе домой, а Аксенов здесь так, мимо проходил.

***

На соседском дворе, возле потемневшего от времени не то домика, не то сарайчика, на ушедшей в землю ногами-бревнами лавке сидела полная девочка лет тринадцати-четырнадцати. Издали, по фигуре, Ира приняла ее за взрослую женщину, но потом разглядела полосатые носочки, детские босоножки и поясок, завязанный пышным белым бантом на полной талии. В Москве не только девочки-подростки, но и младшие школьницы давным-давно уже так не одевались. Ира это знала точно, у нее были свои причины разглядывать, как одеты подрастающие девчонки. Но здесь провинция и многое не так, как в Москве, поэтому девочкин наряд Иру не удивил.

– Здравствуй, вот Зоя Васильевна вам прислала.

Можно тебе отдать?

Девочка обернулась с застывшей на обрюзглом лице широкой улыбкой и что-то хотела сказать, но с другой стороны дома, из-за рядов картошки послышался мелодичный ровный женский голос:

– Анютка, к нам кто-то пришел?

Девочка закивала головой, замахала руками и что-то сказала, но полумыча, нечленораздельно, еще шире улыбаясь. И только тогда Ира поняла, что перед ней тяжело больной ребенок. А с картофельных грядок поднялась во весь рост женщина в белой майке и синих хлопчатобумажных физкультурных штанах, которые считались школьной формой во времена Ириного детства, но в которых уже тогда появляться на физкультуре было неловко. Пока женщина стягивала с правой руки холщовую рукавицу, потом резиновую перчатку и шла к лавке (вот тебе и провинция! А ведь маму, сколько та ни жалуется, что портится маникюр, невозможно заставить надевать перчатки), Ира узнала в ней вчерашнюю аксеновскую визави. Она запомнила не столько эту женщину, сколько очень неприятный укол от того, какой утонченно красивой и молодой показалась ей вчера эта женщина и какой интимной была поза Аксенова, заглядывающего снизу вверх ей в глаза. Утром все оказалось не так. В этой женщине действительно была утонченная красота, но красота эта уже почти не проступала сквозь нездоровую худобу, глубокие усталые морщины на слишком сухой коже. Вчера Иру обманул тусклый искусственный свет, а сегодня ей было так стыдно перед этой женщиной, словно это она, Ира, стала причиной преждевременного увядания ее красоты и болезни несчастного ребенка.

– Здравствуйте, вы Ирина? А я Таня Тимьянова.

Мы с Сашей в детстве дружили и в одном классе учились. Он вчера мне о вас рассказывал, хотел познакомить, но… – Женщина замялась, а Ира продолжила:

– Но я нажралась как свинья и знакомить оказалось не с кем.

Таня расхохоталась и стала похожа на девчонку – не худая, но тоненькая и грациозная, не с жидкими, а со светлыми от природы волосами, собранными сзади в длинный хвост. И главное, с изначально, как-то независимо от того, на что направлен, ласковым добрым взглядом огромных серых глаз. Она откинула полотенце с тазика и показала девочке:

– Анютка, баба Зоя пирожков тебе прислала. А это – тетя Ира, она к бабе Зое в гости приехала.

Таня говорила медленно, намеренно четко выговаривая каждый звук, но Ира Анютку не заинтересовала. Девочка взяла пирожок, рассмотрела его со всех сторон, разломила пополам и положила обратно в тазик, потом взяла следующий и проделала то же самое.

– Ты с повидлом ищешь? – без тени раздражения, все так же медленно и четко спросила Таня.

– С повидлом те, что с волнистой полоской, – подсказала Ира. У Зои Васильевны все пирожки были отмечены фирменными знаками. На мясных она ставила пальцем вмятину, те, что с рисом, помечала ножом поперечной полосой, капустные чуть сплющивала к середке, а на пирогах с повидлом проводила вилкой волнистую полосу.

Анютка все поняла – безошибочно выудила из тазика пирожки с повидлом и сложила их себе прямо в подол белого крахмального фартучка. Того самого, который был завязан сзади пышным бантом.

– Анютка; а мы с тетей Ирой будем пирожки есть и чай пить. Будешь чай?