Анна Смолякова - Замок из песка

— Подарочек с намеком, да? Как в том анекдоте: «Вставьте мне… свечи в канделябр!»

Причем веселились кордебалетские совершенно беззлобно. Лиля даже сказала в конце концов:

— Ладно, хватит над ней издеваться. И так бедную девчонку жалко, выбрала тоже себе кобеля… Говорят, она в каком-то техническом вузе раньше училась. Неужели там не могла нормального мужика найти?

— М-да… — глубокомысленно согласилась Алла. С тем они и отчалили на исходные позиции. А мне пришлось прижать к вискам холодные пальцы и заставить себя забыть о только что услышанном, хотя бы на время второго акта.

Правда, полностью отключиться так и не удалось. «Эфемерное создание», то есть я, танцевало достаточно зло и жестко, и, согласно роли, почти ненавидело «виллис», посмевших посягнуть на ее маленькое, ускользающее счастье.

А после спектакля в дверь гримерки постучали. — Журналистка! — с неудовольствием сообщила Надежда Ивановна, проводившая со мной разбор полетов. — Она еще перед первым действием хотела интервью взять. Я не позволила.

— Какое интервью! — Мои глаза округлились от удивления. — Всего-то четыре спектакля прошло. О чем мне с ней говорить?

— Вот так и скажи. Только не мне, а ей… Настырная девица, просто до неприличия!

Я, пожав плечами, отвернулась к зеркалу и уже мысленно приготовилась дать отпор навязчивой репортерше, когда дверь вдруг открылась. Видимо, дама, стоящая за ней, решила не дожидаться приглашения.

Она и в самом деле была нетерпеливой, порывистой и энергичной. Валера Антипов еще давно сказал, что она напоминает «психованный ртутный столбик». Тогда мы с ним специально отсматривали передачи с ее участием. Он — критикуя и насмешничая, я — обливаясь горючими слезами.

Наташа Ливнева почти не изменилась с тех пор. Разве что прическу сделала другую, в духе теперешней моды, и свои темные волосы выкрасила в технике стильного «колорирования». На ней был клубный блейзер, маленький шейный платок и узенькие черные джинсы, подчеркивающие стройность ног.

— Здравствуйте! — радушно произнесла она, изящным жестом поправляя прядку волос на щеке. — Надеюсь, у вас найдется пять минут для разговора со мной? Много времени я у вас не отниму, наша беседа носит скорее предварительный характер…

— Простите, но…

— Всего пять минут! — Ливнева невозмутимо уселась в кресло и достала из сумочки блокнот в черном кожаном переплете. — «Новое телевидение» планирует снять небольшой фильм о нашем балете вообще и о вас в частности. Ваш необыкновенный талант, достойная восхищения танцевальная судьба и…

— Простите, — уже настойчивее повторила я, — но отдельно обо мне снимать фильм не нужно. Я еще ничего серьезного не сделала, и никакого «необыкновенного таланта» у меня нет…

Я осеклась на полуфразе. Ливнева сидела в кресле, подперев рукой подбородок, и смотрела на меня с «профессионально-мудрой» улыбкой. Точно таким ее лицо выглядело по телевизору.

— Настя, — произнесла она, в конце концов разомкнув красивые, подкрашенные темной помадой губы, — почему вы такая скромная?

И я не нашла ничего лучшего, как сухо ответить: «Я не скромная», и демонстративно встать из-за столика, показывая, что разговор окончен.

Через три дня в местной молодежной газете появилась статейка под названием «Жизель» возрождается», подписанная Натальей Ливневой. В ней говорилось, что юная звезда балета, по отзывам критиков, напоминает молодую Спесивцеву, что она божественно талантлива и столь же божественно трудолюбива. Рассказывалось о том, что начинала она с нуля, впервые встав на пуанты в семнадцать лет, что у нее был один шанс против тысячи…

«Я спросила у Насти: «Почему ты такая скромная?» — писала Ливнева. — Она ответила мне: «Я не скромная…»

Дальше обещалось скорое телевизионное интервью с восходящей звездой. Дочитав до конца, я со злорадной усмешкой сложила газету и зашвырнула ее в дальний угол. Статья была слабая. А последний идиотский вопрос по поводу скромности — ну очень красноречиво свидетельствовал о жутком непрофессионализме автора. И мне отчего-то стало приятно. Дело, конечно, прошлое, но добрых чувств к Наташе Ливневой я по-прежнему не питала…

А в субботу на спектакль явился Саша. Я заметила его в первом ряду партера, когда вышла на поклон. И сообразить-то толком ничего не успела, а он уже взял с колен букет, поднялся с кресла и неторопливо направился к сцене. Я страстно возжелала, чтобы кто-нибудь из рабочих ошибся и включил механизм, задергивающий занавес, прямо сейчас. Но ничего подобного, естественно, не произошло. Саша благополучно отдал мне роскошные золотистые хризантемы, галантно приложился губами к руке и спустился обратно в зал. Ни слова, ни многозначительного взгляда!.. Но я почему-то продолжала трястись, как в ознобе, и когда стояла под теплым душем, и когда дрожащими руками натягивала колготки, и когда подкрашивала губы перед выходом из гримуборной. Букет домой я брать не стала. Подарила его костюмерше тете Наде, объяснив, что на хризантемы у меня жуткая аллергия.

На улице было довольно прохладно. Деревья и фонари отбрасывали на асфальт длинные синие тени. На фоне темного бархатного неба переливалась разноцветными огнями вывеска ресторана «Восток». Большинство артистов уже разъехались по домам. Только Алла с Лилей, вечно копающиеся в раздевалке дольше всех, еще маячили на дороге, ведущей к метро.

Я поправила на плече ремень сумки, поглубже спрятала руки в карманы плаща и уже собралась направиться к автобусной остановке, как вдруг от серой стены театра отделилась какая-то фигура.

— Здравствуйте, а это я! — торжественно объявил Славик, пытаясь обвить мою руку вокруг своего локтя. — Я же обещал как-нибудь проводить вас до дома…

— Придется выполнить обещание в другой раз, — послышалось за моей спиной.

Я резко обернулась. Саша стоял возле афишной тумбы и смотрел на меня прямо, уверенно и немного насмешливо.

— Так вас уже провожают? — разочарованно протянул Славик, благоразумно решивший не вступать в борьбу. — Очень, очень жаль… Я, собственно, только хотел сказать, что танцевали вы сегодня прелестно. И адажио вам удалось как никогда, и…

Окончания хвалебной речи Ледовской дожидаться не стал. Просто обнял меня за талию, как-то буднично и привычно прижался губами к виску и кивнул на темно-серую «Вольво», стоящую у тротуара:

— Поехали? Ты живешь все там же?

— Да, — растерянно ответила я и почему-то пошла с ним к машине.

Через пару минут мои нервы окончательно пришли в порядок, в голове прояснилось, и глупость совершенного поступка стала очевидна. Но мы уже ехали по ярко освещенному проспекту, а из колонок над задним сиденьем лился печальный голос Джо Дассена, поющего «Если в мире нет тебя»…