Успокоительный сбор. Хмель для лютого - Екатерина Мордвинцева
— Этому меня научил хмель, — сказал я. — И ты.
Она закрыла глаза. Я завел машину.
Мы поехали домой.
К хмелю.
Дома она долго стояла под душем. Я слышал, как течет вода, как она плачет — тихо, чтобы я не услышал. Но я слышал. Я всегда слышу, когда она плачет.
Она вышла в моей футболке — той самой, в которой спала первые дни. Волосы мокрые, лицо чистое, глаза красные.
— Я сварил чай, — сказал я, протягивая ей чашку.
— Спасибо, — она взяла, сделала глоток. — Ты добавил мед?
— Да. Ты просила.
— Ты запомнил.
— Я запоминаю все, что ты говоришь.
Она села на диван, поджала ноги. Я сел рядом, не касаясь.
— Илья, — сказала она.
— Да.
— Ты боялся, что я уйду?
— Да.
— Что возненавижу тебя?
— Да.
— Я не уйду, — сказала она. — И не возненавижу. Но мне нужно время.
— Сколько?
— Не знаю. Может, месяц. Может, год. Может, всю жизнь.
— У меня есть время, — сказал я. — У меня есть вся жизнь.
Она поставила чашку, повернулась ко мне.
— Ты говоришь красиво, Илья. Как поэт.
— Я не поэт, — сказал я. — Я убийца.
— Ты был убийцей, — поправила она. — Теперь ты муж.
— Твой.
— Мой, — кивнула она. — Хмель мой. Горький, колючий, пьянящий. Я выбрала тебя.
— Ты выбрала остаться, — поправил я.
— Это одно и то же, — сказала она.
Она поцеловала меня. Нежно. Как целуют после долгой разлуки. Как целуют того, кого боялись потерять.
Я ответил.
За окном вставало солнце. Хмель в саду у отца, наверное, уже не рос — дом стоял пустой, сад зарастал сорняками. Но хмель между нами — тот, который никто не сеял — продолжал виться.
Ниточка за ниточкой.
Стебель за стеблем.
Шишка за шишкой.
Мы были связаны.
Навсегда.
Глава 15
Месяц после похорон отца был самым тихим в моей жизни.
Не потому что не происходило событий — они происходили. Илья каждый день уезжал по делам, возвращался поздно, спрашивал, как я, целовал в лоб и уходил в душ. Палыч приносил какие-то бумаги, они говорили о чем-то, не повышая голоса. В квартире пахло хмелем, кофе и тишиной.
Но это была другая тишина. Не враждебная, как в первые дни. Не напряженная, как когда я ждала побега. Спокойная. Домашняя. Тишина, в которой можно дышать.
Я больше не носила его футболки. У меня появились свои — я попросила Палыча съездить в магазин, и он привез целый ворох одежды: джинсы, свитера, платья, белье. Я не спрашивала, сколько это стоило — я знала, что Илья не считает деньги на мне.
— Нравится? — спросил он, увидев меня в новом свитере — мягком, шерстяном, цвета увядающей листвы.
— Да, — ответила я. — Спасибо.
— Не за что, — сказал он. — Ты выглядишь…
— Что?
— Своей, — сказал он. — Ты выглядишь своей.
Я не поняла, что он имел в виду, но мне понравилось.
Через месяц после похорон я впервые за долгое время поехала в сад отца.
Дом стоял пустой, заколоченный, окна пыльные. Я не пошла внутрь — не хотела видеть кабинет, где отец подписал мой брачный договор, и гостиную, где я впервые увидела Илью. Я пошла в сад.
Хмель разросся еще сильнее. Он душил все — старые яблони, кусты смородины, забор. Шишки висели тяжелыми гроздьями, пахли горечью и жизнью. Земля под ногами была мягкой, влажной, усыпанной опавшими листьями.
Я надела перчатки, взяла корзину и начала собирать хмель.
Мама учила меня: хмель нужно срывать в сухую погоду, когда шишки уже созрели, но еще не осыпались. Срывать аккуратно, не повреждая стебли, чтобы растение не болело. Сушить в тени, на сквозняке, переворачивая каждый день.
Я собирала и думала о том, как много изменилось.
Год назад я пила хмельной чай от бессонницы в своей питерской квартире, не зная, что этот запах станет запахом моей жизни. Полгода назад я приехала к отцу, не зная, что увижу Илью. Месяц назад я стояла на могиле отца и клала шишку хмеля на его грудь — прощалась.
А теперь я собираю хмель, чтобы лечить раны мужа.
Мужа.
Странное слово. Оно все еще царапало горло, как колючка. Но уже не так сильно.
Корзина наполнилась. Я поехала домой.
Илья застал меня за развешиванием хмеля на кухне.
Я натянула веревки вдоль стены, разложила шишки на марле, чтобы сохли. Кухня пахла хмелем так сильно, что кружилась голова.
— Ты собираешь урожай? — спросил он с порога.
— Да, — ответила я, не оборачиваясь. — Хочу сделать настойки. Для твоих ран. Для моих нервов.
Он подошел, встал рядом, взял одну шишку, покрутил в пальцах.
— Пахнет тобой, — сказал он.
— Мной пахнет твой хмель, — ответила я. — На татуировке.
— Теперь и твой пахнет мной, — сказал он. — Мы смешались.
Я повернулась к нему. Он смотрел на меня — не как на добычу, не как на трофей. Как на женщину, которая собирает хмель на его кухне, потому что хочет его лечить.
— Я люблю тебя, Полина, — сказал он.
— Я знаю, — ответила я.
— А ты меня?
Я помолчала. Потом взяла его руку, поднесла к губам, поцеловала пальцы — грубые, шершавые, с мозолями от пистолета.
— Я учусь, — сказала я. — Каждый день учусь. И кажется, у меня получается.
— Этого достаточно, — сказал он.
— Я знаю.
Он обнял меня, уткнулся носом в макушку, вдохнул запах хмеля.
— Ты пахнешь домом, — сказал он.
— Я и есть дом, — ответила я. — Твой. Наш.
Мы стояли так долго. Шишки сохли на веревках, тихо позвякивая друг о друга. За окном темнело. Где-то внизу сигналила машина — Палыч приехал с очередными бумагами.
Наша жизнь стала обычной. Странно, да? У бандита и его похищенной жены — обычная жизнь.
Но, может быть, в этом и было счастье.
Через неделю я впервые попробовала свою настойку.
Я залила свежие шишки спиртом, добавила мед, ромашку, кору дуба — по маминому рецепту. Настояла неделю в темном шкафу, каждый день встряхивая. Жидкость стала темно-янтарной, как осенний лес, и пахла так, что у меня текли слюнки.
— На, — сказала я, протягивая Илье стопку. — Выпей. Для суставов. У тебя старая пулевая ноет по ночам.
— Ты заметила? — удивился он.
— Я замечаю всё, — ответила я. — Ты ворочаешься, когда думаешь, что я сплю.
Он выпил, поморщился.
— Горько.
— Так надо, — сказала я. — Горечь лечит.
— Как ты, — сказал он.
Он поставил стопку, взял меня за руку.
— Полина, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты знала. Я больше не держу тебя. Если захочешь уйти — уходи. Я не буду искать. Охраны нет. Билеты
