Над Этной розовое небо - Юлия Белова

сказал, что сицилийское производство не принадлежит компании. Им оно почему-то очень нужно было. Вот она и помчалась сюда в надежде найти бумаги, наверное. Глупо, но для чего ещё? Здесь, разумеется, никаких документов нет. Сильно она шипела, когда поняла, что ты её не пустишь?

— Шипела? Не то слово. Обещала вызвать черепашек ниндзя и закопать нас на винограднике.

— Понятно. Видать ей денег недодали из-за того, что мы выпорхнули из их силков. Ну ничего. Не все коту масленица.

Мы заезжаем на обед в Катанью, а потом едем домой. Сегодня солнечно и о вчерашнем дожде ничего не напоминает, но только в сердце по-прежнему дождливо и хмуро.

27

Ужинаем дома. Я готовлю пасту, когда отец приносит из погреба шикарное «Романé Контú».

— Ты как насчёт бургундского?

— О! Ничего себе! У меня еда слишком простая. Да и вроде было бы правильней не праздновать, а пеплом голову посыпать.

— Конечно! Этого они не дождутся! Сейчас мы с тобой шиканём! А уж потом будем вести себя скромнее — только твоим вином пробавляться. Ты сколько его сделала?

— Не много — тысяч двадцать бутылок будет.

— Если пить по две в день… двадцать на семьсот тридцать… лет двадцать пять значит. Ну минус подарки — дарить его всем будем по любому поводу. Лет двадцать. Доживёт?

— Ну если столько пить не уверена, что мы сами доживём.

Мы смеёмся. И хотя повода для радости нет и на сердце кошки скребут, мне приятно, что отец рядом. Мы едим, пьём роскошное вино, болтаем. Я рассказываю, как провела месяц, как летала в Кампанию, про крестного Марко и про то, как он привёз сюда Ингу. Папа катается от смеха, когда я в лицах передаю свой диалог с Ингой и описываю выражение её лица.

— Ох, молодец ты, Лиза!

За окном становится темно. Мне и грустно, и весело, томится моё сердце, чем-то успокоится?

— Ладно, Лиза, идём спать. Завтра рабочий день. Надо начинать новую жизнь… Ну, в смысле, мне… А ты чего, кстати, самую маленькую спальню выбрала?

Я не отвечаю, потому что совершенно неожиданно слышу звук автомобиля рядом с домом. Что ещё такое? Не успеваю я подняться, как дверь резко распахивается и внутрь вламываются люди с оружием. Я ничего не понимаю.

— Быстро встали! Встали, я сказал! — коренастый, накаченный детина тычет в нас пистолетом. Ему лет тридцать пять, нос и уши переломаны, холодные бегающие глаза перескакивают с меня на папу, шарят по комнате, не останавливаются ни на секунду.

Мы поднимаемся с дивана. Медленно, как во сне. Сначала я даже не успеваю испугаться, но теперь, глядя на все эти лица, полные холодной решимости, мне становится страшно.

— Руки перед собой! Так, парни, не спим! Быстро вяжем их!

Ко мне подскакивает парень и хватает за руки:

— Не подавай виду, что мы знакомы, — шепчет он, затягивая на моих запястьях пластиковую петлю, какими закрепляют кабели.

— Что? — Я не верю глазам! Это же Никола!

— Не смотри на меня, — еле слышно говорит он сквозь зубы. — Не бойся… Так не слишком туго?

— Эй, малыш, ты что там с ней разговариваешь? Это тебе не свидание! Быстрей давай!

Нас обыскивают. Ко мне подскакивает невысокий лысый молодчик с тоненькой ниточкой усов. Он в белой майке без рукавов, кроссовках и обтягивающих спортивных брюках с тремя полосками. Его бритый череп, шея и руки полностью покрыты татуировками — до самых пальцев. На плече болтается автомат с коротким стволом.

— Подержи дверь, — бросает он Николе, отжимая от меня. — Надо было сначала обыскивать, а потом связывать!

Он резко поворачивает меня к себе спиной и больно сжимает грудь. Я вскрикиваю.

— Что вы делаете! Убери от неё руки, урод! — Кричит папа.

— Заткнись! — Тычет пистолет ему в зубы бандит, стоящий рядом.

— Папа, не надо, — говорю я по-русски, — я в порядке.

— Закрой рот, русская! — Лысый больно шлёпает ладонью меня по затылку. — Откроешь, когда будешь у меня отсасывать. Расставляй ноги!

Он просовывает руку мне между ног, ощупывает оглаживает. На мне только шорты и футболка, в кармане телефон. Он его забирает, разворачивает меня лицом к себе и притягивает за зад, прижимает к своему члену.

— Эй осел, выводи её! Делай дело, дебил озабоченный!

Он нехотя меня отпускает, нас выводят из дома и запихивают в стоящий здесь микроавтобус. Внутри темно, сидений нет — он предназначен для перевозки грузов.

— Легли на пол! — кричит бритоголовый.

Он толкает отца дулом автомата. Папа падает на пол.

— Ударился?

— Молчать! Быстро легла рядом с ним!

Он забирается следом за нами. Слышу, как закрывается дверь.

— Лежать тихо! Издадите хоть звук сразу стреляю!

Снаружи слышны голоса, стук автомобильных дверей. Мы трогаемся.

— Куда вы нас везёте?

— Ты меня не понял? — орёт наш конвоир.

Я ничего не вижу, но слышу два быстрых шага по гулкому металлическому полу, удар, глухой стон и тяжёлое дыхание.

— Так понятнее? Больше не повторяю!

— Папочка, — шепчу я сквозь слезы.

— Ничего, Лиза, ничего… Мы выберемся…

По моим ощущениям, мы едем не меньше часа. Сначала всё время вниз, потом вверх, вверх, потом снова вниз, а потом я уже не различаю. Внутри душно и грязно. Держаться не за что и на каждом повороте мы съезжаем и перекатываемся, больно ударяясь о стены. У меня болит голова, подступает тошнота, начинает казаться, что это никогда не кончится. Но наконец мы останавливаемся, долго ничего не происходит, потом открывается дверь и внутрь попадает прохладный свежий воздух. Как бы не была ужасна дорога, и какое бы облегчение не давала остановка, она вызывает ужас. Лучше было бы ехать и ехать, и никогда не останавливаться. Пока мы едем с нами ничего не произойдёт…

— Сели на полу! Садись, сучка!

Мы кое-как усаживаемся. Самочувствие хуже некуда. Я слышу голоса и шаги — кто-то подходит к нашему фургону. Тьму разрезает яркий свет фонаря, ослепляя и причиняя боль глазам.

— Надень на них это.

Мне на голову натягивают грубый зловонный мешок.

— На выход! Встали!

Нас берут под руки и вытаскивают из машины, но не отпускают и волокут дальше, проводят по мягкой земляной дорожке, заводят в помещение и ведут через несколько комнат. По крайней мере, у меня именно такое ощущение.

— Освободи им руки.

Кто-то срезает пластик с моих запястий. Потом я слышу шаги и стук двери. Руки ничего не чувствуют кроме боли. Они налились тяжестью и стали чужими, мёртвыми. Я болтаю ими, пытаюсь тереть, заставляю сердце гнать в них кровь, но они всё равно не повинуются и