Элизабет Лорд - Похищенные годы

Она устало поднялась и направилась к дому. Солнце уже садилось, она отсутствовала гораздо дольше, чем собиралась.

Бетнал Грин Роуд казалась бесконечной. Летти уже чуть не падала. Продавцы разошлись, оставив грязь уличным уборщикам, лихо управляющимся со своими метлами – резкими взмахами сметающими грязь на обочину. Она шла, не глядя вокруг, мимо набитых до краев железных мусорных баков, стоящих у двери каждого магазина.

До дома оставалось всего несколько лавок, когда ее внимание привлек странный звук в одном из баков: короткое шуршание, пробудившее ее любопытство.

Она посмотрела на бак. Шуршание прекратилось и тут же возобновилось. Летти осторожно приподняла крышку, стараясь не дышать зловонным запахом. Там, под скомканной газетой, она увидела зеленую птичку, мокрую и дрожащую, хватающую воздух открытым клювом, два тусклых маленьких глаза под полуприкрытыми веками.

Больных птиц и маленьких котят часто после закрытия рынка бросали в мусорные баки. Это было жестоко. Но что толку было возмущаться! У людей было достаточно собственных забот, чтобы поднимать шум из-за нескольких мертвых птиц. Но вид этой птички, борющейся за жизнь, почему-то тронул сердце Летти, чего с ней давно уже не случалось.

Взволнованная, она отодвинула газеты и достала из грязной соломы маленькую птичку. Она лежала у нее на ладони, теплый дрожащий комочек. Летти посмотрела на нее. В ее руках была жизнь. И в ее животе тоже. Прикрыв несчастное маленькое тельце второй рукой, она поспешила домой, уже слыша голос отца, спрашивающего, где, черт возьми, она была, и жалующегося, как он беспокоился, не зная, куда она пошла, оставив его одного гадать, что с ней могло случиться.

Она вошла в дом и положила птичку в кухне на столе на тарелку, завернув в носовой платок.

– Зачем ты это принесла сюда? Глупая корова, разве ты не видишь, что она на последнем издыхании? Выброси ее. На ней, наверное, блохи.

Она не ответила, а налила в блюдце немного воды и покрошила хлеб. Увидев, что птичка не проявляет интереса ни к тому, ни к другому, она ткнула ее клювом в воду. Но та только лежала, уронив голову на тарелку, маленькая грудка конвульсивно вздымалась и опускалась.

– Ну же, глупышка, – с отчаянием уговаривала ее Летти. – Съешь что-нибудь. Тебе станет лучше. Ты будешь жить.

– Глупая корова, – снова сказал отец и вышел из кухни.

Она так и сидела в пальто, не сводя глаз с кусочка жизни, съежившегося в ее носовом платке, голова набок, клюв полуоткрыт, в нем осталась вода, которую Летти насильно налила в него. Прошло полчаса. Птичка все еще лежала с закрытыми глазами, но клюв стал открываться, она дышала, и у Летти зародилась надежда.

У нее затекла шея. Ее сердце билось, словно это она боролась за жизнь. Она с волнением увидела, как птичка вдруг вытянула шею, потом странно дернулась и застыла.

Она видела смерть всего один раз – мамину смерть. И сейчас она будто снова ее увидела. Почти час она сидела около маленького застывшего трупика, слезы текли у нее по щекам, горло болело от спазма. Это была всего лишь птичка, одна из многих, умирающих в клетках каждую неделю, вместо того чтобы летать на свободе. Но она плакала не только о птичке.

Глупо, но она никак не могла остановиться. Ни когда аккуратно заворачивала птичку в газету, как обычно товары покупателям, ни когда бережно положила в мусорный бак около своей двери, что слегка походило на похороны. И когда пошла спать, она оплакивала жизнь в своем животе, моля, чтобы с ней ничего не случилось. Она знала, что никогда не станет избавляться от ребенка Дэвида. Она плакала о Дэвиде, чтобы он целым и невредимым вернулся домой. И еще ей так хотелось, чтобы эта птичка была жива!

– Я не знаю, что мне делать, – сказала она своей старой подруге Этель Бок.

Этель вышла замуж двумя годами раньше, превратившись из дерзкой девчонки в кроткую домохозяйку, слушающуюся каждого слова своего красивого мужа, который больше думал о себе, чем о ней, и хвастался перед соседями своим серым костюмом и шляпой-котелком. Когда его призвали в армию, он был в восторге и ушел на войну, уже считая себя героем, оставив беременную Этель жить на крошечное военное пособие.

Она потеряла ребенка и, оставшись одна, без мужа, который говорил ей, что можно делать, а что нельзя, снова стала дерзкой и решительной. Она пошла работать кондуктором трамвая и стала неплохо зарабатывать.

Однажды они с Летти отправились в Вест, чтобы развеяться и взбодриться, выпить чаю с хрустящими пирожными и лимоном в чайном магазине Лиона на Лейсестер Сквер. Обсуждая свои проблемы, они даже не слушали друг друга, но это было неважно: главное было выговориться.

– Ты должна избавиться от него, – сказала Этель и внезапно замолчала, потому что к столу подошла официантка в черном платье с белым воротником, шапочке и фартуке.

Они, словно завороженные, наблюдали, как она ставит на стол металлический заварочный чайник и еще один с кипятком, кувшин с молоком и фаянсовую инкрустированную вазочку с сахаром, тарелку с четырьмя горячими булочками, маленький горшочек с маслом, другой с джемом и несколько ножей.

Здесь было немного дороже, чем в других чайных, но обслуживание того стоило: красивое убранство, приятная атмосфера, тихий гул голосов и позвякивание чашек о блюдца всегда успокаивало растрепанные нервы Летти, словно материнские объятия.

Чайный магазин был полон посетителей. Девушки сидели парами, группами или с мужьями или женихами в военной форме. Лондон стал совсем другим городом, не то что год назад: мужчины в форме, забинтованные или на костылях, медсестры в белом, женщины, занятые мужской работой, коротко подстриженные, в широких юбках, на несколько дюймов приподнятых от земли, и свободных блузках. Неудобство узких, обтягивающих платьев и длинных юбок было отброшено. Для Летти в ее нынешнем положении это было очень кстати.

– Ты бы сейчас не была в таком положении, если бы позаботилась об этом раньше, – сказала Этель, наливая чай.

– Я не могла, – ответила Летти. Этель потянулась за булочкой.

– Ну и глупо. – Она густо намазала булочку маслом, а поверх – джемом. – Что ты теперь будешь делать?

– Рожать ребенка, – неуверенно ответила Летти.

– А что скажет отец?

– Я не знаю.

– Ты уже сказала ему?

– Нет.

– Лучше скажи. – Она шумно размешивала в чашке сахар. – Как можно аккуратнее, но чем раньше, тем лучше. Если не скажешь, то будет гораздо хуже, когда он сам узнает. Он будет думать, что ты обманываешь его. А родители всегда это болезненно воспринимают. Я знаю только одно: не хотела бы я оказаться на твоем месте, когда ты будешь говорить ему об этом.