Э.В. Каннингем - Сильвия

Глава II

У меня часто бывает такое чувство, словно я мальчишка, который колотился головой о стену, потому что ему нравилось испытывать облегчение, когда боль проходит. Вот и сейчас — какое облегчение выйти из ночного клуба на Пятьдесят второй, отделавшись от Джойс, чью фамилию я так и не узнал, и пройтись по Бродвею, не терзаясь обычным моим комплексом неприязни к самому себе. Несколько часов меня не оставляли те самые пристрастия, которые должен был в себе ощутить по отношению к Алану Маклину Оскар Стирнс. Теперь я тоже готов жить и давать жить другим. Уж, по крайней мере, до завтрашнего дня нет мне необходимости выдумывать дополнительные уловки, подыскивать оправдания двусмысленным ситуациям и вообще деградировать до уровня, который мне определил Фредерик Саммерс. Я просто шагал по улице и наслаждался ночным Нью-Йорком в летнюю жару. Такого нет нигде больше, только в этом городе-гиппопотаме, который в эти вечера вдруг смиряется, не переставая быть самим собой, и все его бурление уже не действует на нервы, и на улицах полно людей вроде меня самого, приехавших сюда, чтобы прикоснуться к этой страсти, к этому чуду, которое — пусть никто не скажет подобного вслух — неподражаемо.

Очутился я тут милостями Фредерика Саммерса, осыпь, небо, его своими благодеяниями. Мы такой народ, что всегда испытываем признательность, если нас забросит в какие-нибудь дальние веси, хоть занесло нас туда наше ремесло, заставляющее соприкоснуться со всяческой гадостью. Философия у нас простая — надо заработать; не сделаешь ты, так сделает кто-то другой. И все у нас зависит от того, насколько мы преданы тем, кто дал задание, а не то сложится плохая репутация и тогда новых поручений не жди.

Такие вот мысли мелькали в моей голове, а я их гнал прочь. Ладно, завтра начну работать на мистера Саммерса, а сегодня со второй половины дня у меня выходной. Я пересек Бродвей и пошел по нему вниз, к Таймс-сквер, а пройдя четыре квартала, увидел яркую вывеску «Луна-парк "Лотос"». У меня выходной, я не работаю на мистера Саммерса, а, собственно, что я вообще делаю тут, на Бродвее? Я вытащил монетку в двадцать пять центов, подкинул ее вверх: если орел — войду, если решка — покупаю на деньги мистера Саммерса билет на самолет в Европу. Вышла решка. Какая-то старуха продавала карандаши, четвертак я отдал ей. Ничего в жизни мне так не хотелось, как провести полгода в Малой Азии. Я мечтал, как найму моторный катер вроде рыболовецкого и вдоль греческого побережья отправлюсь через Геллеспонт в Черное море, потом к турецкому берегу, увижу все, что видел Ясон, когда плыл с аргонавтами за золотым руном в Колхиду. Я бы и еще кое-что сделал, прожил бы год в Риме, например, и еще один в Израиле, где такие интересные раскопки, или что-нибудь поскромнее, допустим, послушал бы курс лекций о цивилизации ацтеков в университете в Мехико. Но когда монетка решала столь важные вещи?

Я вошел в луна-парк «Лотос».

Просторное, ярко освещенное помещение, где за несколько центов можно вволю понаслаждаться всяческой дешевкой.

Вот, пожалуйста, целый прилавок, заваленный откровенной и безвкусной порнографией для подростков, колоды карт с полуголыми красотками на пляже, раскрашенные галстуки, на которых корчатся в судорогах скверно намалеванные ню, подзорные трубы, чтобы удобнее было подглядывать в соседскую спальню — по крайней мере, шею себе не свернешь, и открытки с непристойными стишками, и всякие штучки, которые можно привести в движение, и сиденья для унитаза с дразнящими картинками — в общем, чего только не пожелает душа, которую цивилизация вкупе с массовым производством приучили к жалким заменителям благородного древнего культа богов плодородия.

Пока я все это разглядывал, подошел человечек с ужасающе огромным красным носом — все лицо в шрамах — и фартуком, провисавшем от тяжести медяков, которыми были набиты оба кармана, спросил, что мне нужно.

— Да тут такого нет, — сказал я.

— Нет? — Он порылся в нагрудном кармане фартука и достал буклетик, в котором было напечатано:

Жил в древности король один,Велик он был, велик.И этот грозный властелинСмешно шутить привык.Забавный старичок он был,Умел всех рассмешить,А всего больше он любилПри всех свой член дрочить.

— Дальше не полюбопытствуете? Доллар всего — и читайте себе хоть всю жизнь.

— Заберите, — сказал я, возвращая буклетик.

— А вы знаете, что это такое? — осведомился он.

— Конечно, знаю — это плохо перелопаченная версия «Ненормального короля», баллады, которую приписывают Редьярду Киплингу. Еще не хватало доллар за это платить. Да она и десяти центов не стоит.

— Хорошо, хорошо. Вижу, вы человек начитанный. Могу предложить такую штуку, даже вас проймет. Не хотите? Ну, как знаете. Живи и другим жить давай. — Он отошел и тут же обо мне позабыл.

Со всех концов зала доносилась музыка. Там пел Джонни Мэтис, здесь — Пэт Бун, и никому не мешало, что записи накладываются одна на другую. Толпа приезжих и местных шаталась от автомата к автомату, бросая монетки в щели, рассматривая пестрые плакаты — солидные семейные пары и совсем юные парочки, и почтенные старички, и подростки — то совсем дети, то с намечающимися усами. Был специальный зальчик, где показывали странные ролики двадцатых годов, на которых девицы, похожие на вампиров, начинали у вас на глазах раздеваться, но вовремя останавливались, демонстрируя свои прелести ровно на сумму десять центов; а если пройти в другой зал, куда за вход брали двадцать пять, можно посмотреть и кое-что пооткровеннее, хотя скибол привлекал больше — как-никак народ сюда заходил по преимуществу добродетельный по старинке.

Я бродил по этому луна-парку, поглядывая по сторонам, потом разменял в кассе доллар, получив целую пригоршню мелочи от невероятной толстухи, восседавшей посреди всего этого бедлама в крохотной клетке. Поиграл на одном автомате, потом на другом, надо же было чем-то для себя оправдать собственное пребывание здесь из чистого любопытства. Может быть, мне вовсе и не этот луна-парк нужен, и, не добившись успеха в кидании колец, я вышел, двинувшись дальше по Бродвею. Впрочем, больше ни одного увеселительного заведения, подходившего под описание Стирнса, мне так и не попадалось.

Я вернулся в отель. Была уже почти полночь. В газетном киоске я купил несколько журналов и сигареты, но читать не тянуло, пусть даже еженедельники, и я посидел у окна с видом на Центральный парк, покурил, мысленно сочиняя обвинительное письмо Фредерику Саммерсу и борясь с искушением признать, что пустота во мне, это неотступное томление взывают к какой-нибудь несентиментальной, циничной, даже не слишком строгих правил особе.