Тебе Не Спрятаться... - Надежда Жирохова
— Мы заберем вон ту девочку, ее зовут Диана, как я понял, — говорю и не узнаю свой голос.
— Боже мой, какая красивая, — пищит Лера.
Диана перемещается ближе и садится на песочницу.
— Росс, она даже тебя чем-то напоминает, и нос и брови, — вставляет Лера.
Я поворачиваю голову на Людмилу Михайловну, а у нее лицо как мел, совершенно белое.
— Что вы, Ростислав Львович? Столько детей, а вы... вы...
— Мы определились, я хочу поскорее заняться документами.
— Нет, ее нельзя, — говорит она, — выбирайте кого хотите, но не Диану, это исключено.
— Что это значит "исключено"? — возмущается Лера. — Она среди детей, значит родителей нет или есть?
— Нет, конечно нет, но...
— Никаких "но", мы хотим именно эту девочку! — восклицает Лера, а я наконец-то дышу. Смотрю на девочку в песочнице и замечаю, что улыбаюсь. Я же забыл, что это такое, эта эмоция покинула меня много лет назад.
— Росс, скажи что-нибудь.
Я разворачиваюсь к Людмиле Михайловне и нетерпеливым голосом говорю:
— Мы хотим удочерить Диану, документы подготовит мой юрист. Я заплачу большое пожертвование для вашего приюта, думаю, что о сумме мы договоримся.
38
— Тебе придется отдать ребенка, — тихо с немым вздохом проговаривает Людмила Михайловна.
Я смотрю в окно, наблюдая, как Диана забралась на плечи Давида, и тот носится по кругу, а она беззаботно смеется. Сердце в буквальном смысле обливается кровью. На плечи словно опустились килограммовые гири.
— Я этого не сделаю, не уговаривайте, я просто не смогу.
Как только эта мысль вообще могла возникнуть в ее голове?
— Нами заинтересуются власти, только подумай, чем это грозит, при живой матери Диана считается сиротой. А еще все узнают, что мы столько лет прячем тебя от всего мира. Лиля, одумайся! — Она повышает тон, а у меня по щеке катится одинокая слеза.
— У тебя останется Давид, а Диана будет жить в хорошем доме, тем более это ее отец. Любая бы мать мечтала, чтобы ее ребенок жил так. Она будет полностью обеспечена, это лучшая жизнь для малышки.
— Хватит, — я нажимаю на рычаг и отъезжаю от окна. Смотрю вниз на свои ноги и начинаю со всей силы бить по ним руками.
— Лиля, успокойся.
Людмила Михайловна подходит ко мне и опускается рядом на корточки.
— Я не сдала Катю полиции, я пошла вам на уступки с целью, что буду жить спокойно и растить своих детей. Почему она сегодня играла вместе со всеми детьми? Я же просила Катю увести ее подальше. Почему?
— Она убежала к Давиду, та ее не смогла остановить.
Я стираю слезы с лица и поднимаю голову.
— Как вы себе это представляете? Как я их разлучу?
— Я не знаю, милая, но ты подумай прежде всего о дочери, не торопись, ладно.
Она подходит к окну и складывает руки. Спина напряжена, я знаю, что ей, как и мне сейчас, страшно.
— К тебе Вадим приехал, сейчас у вас занятие, а детей я позже приведу. Людмила Михайловна проходит мимо меня, опускает на секунду руку мне на плечо.
— Ты подумай, — говорит она тихо, а затем уходит, плотно прикрыв за собой дверь.
Я смотрю на ободранную краску на двери и дышу слишком часто. Все мои страхи как будто сошли с нарисованной на холсте мной же картины. Говорят, что если сильно чего-то боишься и всеми силами пытаешься оградить себя от этого, то и происходит. Мы как бы сами на себя насылаем эту карму. Я все эти годы пыталась быть рядом со своими детьми. К чему это привело? У меня хотят отобрать самое ценное. Нажимаю на рычаг и подъезжаю к окну; в памяти вновь и вновь проносятся картинки прошлого. Вот я лечу с лестницы, а глаза открываю уже в больнице. Надо мной нависает врач и проверяет зрачки. А дальше все как в тумане. Я родила дочь, но случился анафилактический шок, вследствие чего я перестала ощущать нижнюю часть своего тела.
Врач успокаивал меня, говоря, что это ещё хороший исход. Бывает и хуже, когда и тело и мозг перестают нормально функционировать. Ноги можно восстановить, это непросто, но если вы проявите выносливость и упорство, то все будет хорошо. Тогда я ещё верила, что восстановлюсь и заберу детей с приюта. Сейчас же я потеряла всякую надежду.
Людмила Михайловна слезно просила не сдавать ее дочь полиции, и я пошла им навстречу. Она обещала мне спокойную жизнь в приюте со своими детьми, пока я иду на восстановление. Вадим не оставлял надежды и приезжал каждый день. Мы занимаемся с ним уже долгие пять лет по его методике, но я все ещё прикована к инвалидному креслу. Он предлагал мне переехать к нему, но я тогда ещё понимала, что не обреку его на такую жизнь. Он замечательный мужчина и встретит ещё свою судьбу. Обязательно я в это верю.
— Привет, — Вадим заходит в комнату и прикрывает дверь. На его лице светится ободряющая улыбка, но я не могу улыбнуться ему в ответ.
— Так, так, это что у нас за настроение? Я, между прочим, с хорошими новостями.
Он обходит меня со спины, берется руками за коляску и выкатывает меня в коридор.
— Сейчас мы пойдем на тренажеры, там тебе все и расскажу.
— Вадим, — я прокашливаюсь. В горле неимоверно сухо. Сколько раз он приходил с хорошими новостями, но все безрезультатно. Я уже не верила ничему, но обижать его не хочется.
— Мама, мамочка, — ко мне подбегает Диана и заползает на колени.
— Так а это что за егоза? — говорит Вадим, — почему не гуляем с ребятами?
— Я пришла рассказать мамочке, какую я башню слепила. Хочешь, я тебе покажу?
— Ты моя милая, конечно хочу, но нам с дядей Вадимом нужно позаниматься.
Она надувает губы, а я прижимаю маленькое тельце к себе крепче.
— Хочешь мы после занятия спустимся? — Спрашивает Вадим и посмотрим твой замок.
Диана хлопает ладошками от радости.
— Хорошо, я тогда вас подожду, пока башню украшу цветами, — лепечет она.
— Только не трогай клумбы Людмилы Михайловны, — кричу я ей, но Дианы и след уже простыл.
— Егоза, вся в тебя, — говорит Вадим и закатывает меня в спортзал, — нужно успеть пока у них вечерняя прогулка не закончится, а то она нам устроит.
Он подключает электрический велосипед и, посадив меня за руль закрепляет на нем, так чтобы я не упала. Включает его, и мои ноги начинают медленно
