Элис Хоффман - Здесь на Земле

Эд — высокий, статный, привлекательный мужичина. В Дженкинтаун он приехал из Нью-Йорка, и его единственная жалоба в отношении провинциальной жизни маленького городка: здесь нет хороших бубликов на пару и не найти приличного капучино. А еще ему недостает дочери: раздражительной, избалованной особы двенадцати лет, приезжающей из Нью-Йорка раз в месяц, на праздники и весь июль. У Эда большие голубые глаза, и он плачет над финалами грустных фильмов. Господи, даже ее псы души в нем не чают! Так что если Сьюзи все-таки надумает, то, вполне возможно, и свяжет с ним свою судьбу. Именно поэтому, скорее всего, она постоянно перечит Эду по поводу и без, не позволяя «усугубить» и без того опасно близкие взаимоотношения.

— А я вот позвоню им обоим, — грозится Сьюзи полушутя-полусерьезно, — и все узнаю.

Эд поднимается с постели и загораживает телефон. Он — один из немногих мужчин (среди тех, кого знавала Сьюзи), кому без одежды более к лицу, чем в ней.

— Не делай этого, — предупреждает он. — Этот парень — та еще проблема.

Горячий шоколад готов, но Сьюзи теряет к нему всякий интерес, хоть шарики пломбира тают на глазах.

— Постой, постой: похоже, тебе кое-что известно.

— Да так, ничего определенного, всего лишь слухи.

Ну вот, он уже дал задний ход. Нередкий в ее репортерской практике случай, когда источник информации понимает, что невзначай сказанул лишнее.

— Это, в конце концов, заботы Марч, а не твои. И кроме того, — у Эда действительно, черт возьми, неотразимая улыбка, — любовь — штука странная.

Сьюзи часто спрашивала себя: а где был Холлис все те годы, после своего ухода. Но никого другого в городе, казалось, это больше не интересовало. «Деньги делал», — отшучивались обычно люди. Или: «Понятия не имею. Но если узнаешь, сообщи — я тоже не прочь заиметь такую уйму баксов, как у этого ублюдка».

Сьюзи думала о Холлисе весь этот день. И следующий тоже. Он никак не шел у нее из головы, хоть и страшно ей антипатичен. Она даже проигнорировала повседневные дела, чтобы ничего не помещало размышлениям. Холлис — словно головоломка, мудреный пазл, слагаемый из лести и презрения, и Сьюзи, подъезжая вечером к родительскому дому, по-прежнему пытается понять, что же ее цепляет в нем более всего: его циничные манипуляции «отцами города» (обильные пожертвования в обмен на позволение скупить почти всю Мейн-стрит) или же то, как он ловко снова затащил Марч в свою жизнь.

Вечер каждой среды — время, когда Луиза Джастис готовит свою знаменитую курицу с розмарином. Сьюзи чмокает отца и идет на кухню посмотреть, как стряпает мать, а там таскает одной рукой куски нарезанного салата (привычка детства), наливая другой себе пиво в стакан.

— Что слышно? Есть какая-нибудь смачная сплетня за последние денек-два?

Луиза раскладывает по тарелкам курицу и рис.

— О чем это ты? — дразнится она. — Смачное убийство? Веселенький финансовый крах?

— Нет, я о любви, — уточняет Сьюзи, — хотя выглядит это скорее буйным помешательством. Я много чего занятного услышала на днях о Марч.

Луиза Джастис черпает из кастрюльки фасоль в молодых стручках. У нее всегда слегка дрожат руки, когда она расстроена. Точь-в-точь как сейчас.

— Передай Марч, она совершает большую ошибку. Он того не стоит.

— Ну и ну! — восклицает Сьюзи. — Хоть одна живая душа в городе узнала эту новость позже меня?

— Может, ты просто не хотела знать.

Она ошеломлена. Конечно, мать права. Но Сьюзи представления не имела, что та окажется столь проницательной.

— Ты что, впрямь уверена, это не ошибка? — произносит наконец она.

Они спешно расставляют тарелки, на кухню вот-вот должен прийти ужинать Судья.

— Да, уверена.

И Сьюзи опять поражена — определенностью слов матери.

— Он убил Белинду.

— Что?!

— Она так быстро обернулась — успеть заметить выражение, лица матери, — что неприятно хрустнул шейный позвонок.

Луиза идет за стаканом содовой для мужа, дочь следует за ней как привязанная.

— А доказательства?

Адреналин — втрое выше нормы: она ведь репортер, пусть даже затрапезного «Горна».

— Будь у меня доказательства, думаешь, я не пошла бы в полицию? — Луиза наливает стакан газировки и для дочери (в самый раз: во рту у Сьюзи пересохло, будто там самум пронесся). — Но мне они и не нужны. Я и так знаю: это сделал он.

Луиза ставит бутылку содовой в холодильник, у нее сильно трясутся руки, однако дочь, по счастью, этого не видит. Она всегда держала свои подозрения при себе, что было нелегко, — и, как она теперь ясно понимает, ошибалась. Все делали вид, что их это не касается, и Луиза виновата в случившемся не менее остальных. Последний раз она видела Белинду почти двенадцать лет назад, за пару месяцев до того, как той не стало. Шло заседание правления библиотеки — с их, разумеется, участием, — обсуждался план культурно-познавательных мероприятий на следующий год. Харриет Лафтон, несмотря на поздний час, стояла до последнего — и победила: ее сын, зануда и ботаник, получил-таки приглашение читать цикл лекций. Собравшие наконец закончилось, все поспешили домой. Луиза шла к своей машине и тут заметила Белинду, возившуюся с ключом у дверцы пикапа. Была морозная ветреная ночь, ставни библиотечных окон бились о стену. У Белинды — полные руки всяческих бумаг: записок, заметок, приказов (она была секретарем правления).

— Ну и вечерок сегодня у нас был, — сказала, помнится, Луиза, подойдя к ней со спины.

От неожиданности Белинда выронила всю кипу бумаг.

— О, извини, я сейчас помогу.

— Ничего, ничего, пустяки.

Белинда всегда сама вежливость. Так ее воспитала мать, Аннабет Купер. Растолкай ее грубо посреди ночи, и в ответ услышишь лишь «ничего, ничего, пустяки, благодарю вас».

— Я жутко испугалась, — игриво улыбнулась Белинда.

— Неудивительно, в такую-то жуткую ночку, — подыграла Луиза.

Обе нагнулись собрать разлетевшиеся бумаги, левый рукав свитера Белинды задрался выше локтя. Она быстро сдернула рукав — поздно: Луиза увидела следы кровоподтеков.

— Ты не знаешь, в какой аптеке продают гематоген? — поспешила спросить Белинда. — Анемия замучила.

Собрав бумаги, обе встали. Луиза помнит холодок, пробежавший по спине. «Что-то здесь не так», — подумалось ей. Вспомнились предыдущие случаи. Да, это верно, у Белинды бледная, веснушчатая кожа, особо восприимчивая к натиранию и ушибам, — но не слишком ли часто она ушибается? Месяц спустя, на очередном заседании, Луиза заметила на ее щеке потемневший след в форме бабочки. Малыш Куп случайно ударил игрушечной машинкой — последовало тут же объяснение. Потом Белинда растянула запястье — «конь ненароком наскочил» — и все то лето мучилась поврежденной рукой, по-прежнему ведя протоколы заседаний. Она стала носить блузки с длинным рукавом (это в августе месяце!) и перестала смотреть подругам в глаза. Именно тогда, в ту встречу на стоянке, Луиза уверилась, что знает, в чем проблема. В нем.