Патриция Хилсбург - Прощай, Эдем! Книга 1: Стефани

Быть может, ей не нравилось, что я нарушил ее затворничество, и тогда я подумал: «Ей, вероятно, кажется, что я ее презираю». А потом, после того как она на мгновенье прикрыла глаза, словно засыпая, понял: ей хочется остаться наедине со своим желанием.

— Ну ты, Чак, рассказываешь!

— Нет, Билли, это на самом деле было со мной.

— Ну ладно, давай дальше, по-моему, ты дошел до самого интересного.

— Так вот. Тело Джилли было каким-то медленным, и оно принялось совершать едва заметные движения: она то отходила, то вновь прижималась ко мне. Мне захотелось посмотреть на ее лицо. Я глянул: оно застыло, только подрагивали ноздри, а глаза были полуприкрыты, как будто она хотела выдать свою сонливость за действие жары.

Это длилось до того мгновенья, пока ищущая друг друга плоть не вошла в тесное соприкосновение: Джилли напряглась и застыла без движения, словно без оглядки покоряясь мне. Автобус остановился. Она без всякой спешки оторвалась от меня и сказала; «Мы приехали».

— Не понял, Чак. Как приехали?

— Ну автобус остановился, и мы приехали.

— Так что, ты даже ее не трахнул?

— А как я ее мог трахнуть в набитом людьми автобусе?

— Чак, ну и истории ты рассказываешь, полная ерунда!

— Знаешь, Билли, я ее трахнул все-таки, но уже потом, в доме этой старухи, на конюшне. Но это уже совсем другая история.

— Слушай, Чак, лучше бы ты рассказал мне вторую историю, про конюшню, эта какая-то скучная и неинтересная.

— Самое странное, Билли, что именно эта близость с Джилли мне помнится куда больше всех других встреч. Я запомнил ее, а остальное забылось.

— Ну конечно, — вздохнул Билли, — я тоже многих женщин забываю, а какие-то из них запоминаются почему-то на всю жизнь.

— Да, Билли, вот так произошло и у меня. Ты, конечно, можешь сказать, что такая история больше подходит мальчику, чем мужчине, но в том-то ее и прелесть.

Чак пристально всмотрелся в дорогу, которая летела под колеса их зеленого форда. Билли откинул голову на спинку сиденья и стал смотреть в низкий потолок машины.

— Чак, — наконец сказал он.

— Что? Ты хочешь еще одну историю? Они же тебе не нравятся.

— Да нет, я вот все время думаю о ночи, когда мы с тобой ловили рыбу.

— Это ты ловил рыбу, а я был с Нолой.

— Ну и как она, ничего?

— Ты же сам ее попробовал.

— Ай, Чак, я не про это. Помнишь про наш разговор? Помнишь, я тебя еще спросил, можешь ли ты кого-нибудь убить просто так, для удовольствия?

Чак качнул головой.

— Я же сказал тебе, что нет.

— А я все время возвращаюсь к этим мыслям, — задумчиво проговорил Билли. — Я, наверное, начинаю стареть, Чак, и что-то меняется в моей душе, хотя, я думаю, мы с тобой навсегда останемся прежними. Единственное, что меня останавливает, так это боязнь тюрьмы.

— Да, я тебе не завидую, — проговорил Чак.

— Да, я бы хотел вычеркнуть эти четыре года из своей жизни, забыть о них, но ничего не получается.

— Да хватит тебе, Билли, грустить. Не так уж все и плохо.

Стефани так и заснула, запрокинув голову, задрав подбородок словно лежала под солнцем на пляже. А потом повернулась к Джону и свернулась калачиком.

Джон не спал. Он прислушивался к ее ровному дыханию и думал о прошедшем дне.

«Возможно, ты все равно не смог бы начать работать сегодня и, наверное, лучше всего, что не вспоминаешь о работе и наслаждаешься тем что есть. Когда будет нужно, тогда и начнешь. И ничто тебе не помешает. Последняя выставка удалась, и ты сможешь написать картины для новой, картины, которые будут лучше прежних.

Конечно, сегодняшнее сумасбродство — забавное, хотя кто знает, что в этой жизни баловство, а что — всерьез. Пить бренди днем — никуда не годится, конечно, а простые аперитивы уже кажутся пустяком. Это скверный признак.

Но как красива Стефани во сне! И ты тоже заснешь, потому что на душе у тебя спокойно. Ты ничего не променял на деньги. Все, что она говорила о деньгах, — правда, все до последнего слова. Какое-то время ты сможешь жить беззаботно. Что там она говорила о крахе?»

Потом он устал вспоминать, посмотрел на нее и легко, чтобы не разбудить, коснулся губами щеки. Он очень любил ее и все, что с ней связано, и уснул, думая о ней и о том, как завтра они загорят еще сильнее, какой смуглой станет ее кожа и какой загадочной может быть Стефани.

Он чувствовал, что любит ее всем своим сознанием, всем своим телом, каждой клеточкой своей кожи, каждым прикосновением пальца.

Мужчина и женщина сладко спали, а за окном шумел ветер. Тяжелые волны океана накатывали на берег, с шумом разбивались о него и медленно отходили назад. Скрипели у причала рыбацкие шхуны, стучал о мачты и о борта такелаж яхт, плескались волны.

Они не слышали, как затемно к берегу шли, негромко переговариваясь, рыбаки, как тихо скрипели уключины лодок, когда те отчаливали от берега. Они сладко спали. Джону снился необитаемый остров с высокими раскидистыми деревьями. А Стефани видела Эдем, видела огромное поместье, видела своих детей.

Она даже плакала во сне. Но ни Джон, ни Стефани не видели этих слез: мягкая подушка легко впитывала влагу. Женщина все теснее прижималась во сне к мужчине. Она инстинктивно подбиралась к нему, а Джон, положив свою горячую ладонь ей на плечо, видел во сне, как раскачиваются в далеком синем небе кроны высоких деревьев. И ему тоже казалось, что он лежит на пляже под лучами палящего солнца.

Наутро Стефани и Джон опять-таки были голодны. Они не спешили подниматься с кровати. Стефани долго лежала, глядя в потолок, смотря на яркие солнечные блики, которые причудливым узором ложились на идеально ровную белую поверхность.

— Ты голоден? — наконец, спросила Стефани, продолжая глядеть в потолок.

— Конечно, как всегда, — ответил ей, улыбаясь, Джон.

— Ну тогда в чем дело? Чего же мы лежим?

Стефани нехотя поднялась с кровати, накинула халат и прошла в душ. Джон, лежа в постели, видел сквозь приоткрытую дверь, как Стефани стоит под упругими струями воды, запрокинув назад голову. Он видел, как она улыбается и все пытался угадать ее мысли.

«Интересно, о чем она думает? Почему она никогда не заговаривает первой о своих детях? Такое впечатление, что она осталась в мире совсем одна. Но и я же не очень-то откровенен с ней. Мы, кажется, говорим обо всем, кроме как о своей жизни, о своей прежней жизни, — уточнил для себя Джон Кински. — А может, у нас и не было прежней жизни? Может, мы, прежние, уже мертвы? А я и Стефани — это сейчас совсем другие люди, у которых нет ни прошлого, ни будущего, а есть только сегодняшний день. Ведь, в самом деле, существует только сегодня. А завтра… завтра нет. Каждое завтра после полуночи становится сегодня, и оно никогда не наступает. И все сделанные картины существуют только в прошлом.