Людмила Маркова - Небо любви

«Как он мог!» — рыдало мое поруганное самолюбие. Ведь я работала без больничных листов, выворачивалась наизнанку, я во многом себя ограничивала (правда, это не составляло для меня особого труда), чтобы только муж и сын ни в чем не нуждались. Я забрасывала их заграничными шмотками, экзотическими фруктами, сертификатами, позволяющими совершать покупки в закрытых магазинах, я всячески старалась возместить свое частое отсутствие. И это приносило мне радость, ибо «блаженнее давать, нежели получать». Я искренне любила мужа, искренне восхищалась им и была предана ему и в мыслях, и в поступках, хотя внимания ко мне со стороны мужского пола было больше, чем достаточно. И вот я получила по «заслугам». Обида поселилась во мне и требовала пищи.

В качестве закуски появился немецкий профессор-астроном, тридцати шести лет, родом из Дортмунда. Он производил впечатление интеллигентного, воспитанного и вполне порядочного человека. Кроме того, он был, безусловно, умен и красив той особенной мужской красотой, которая так нравится женщинам. Его рано поседевшие густые волосы в контрасте с черной бородкой привлекали внимание и заставляли женщин оборачиваться. Было очень забавно все время говорить по-немецки, поражая Манфреда безупречным произношением.

В ресторане гостиницы «Россия», где мы иногда проводили время, я с присущим мне артистизмом изображала иностранку, иначе бы уже тогда меня вышвырнули с работы за общение с немцем. «Надо расширять международные связи, но не половым путем», — говорил наш парторг, уволив двух симпатичных и дипломированных бортпроводниц только за то, что в аэропорту они посидели за чашкой кофе с молодыми иностранцами.

Мы всегда боялись общения с иностранцами, или вынуждены были бояться. Когда в ресторане бомбейского пятизвездочного отеля заиграла музыка и сногсшибательный итальянский летчик (в гостинице помимо «Аэрофлота» размещались еще несколько иностранных экипажей) галантно пригласил меня на танец, я с испуганным выражением глаз поспешно отказалась, сославшись на то, что у меня болит нога. Я так хотела танцевать и петь, чувствуя себя молодой, легкой, сильной и способной преодолеть любые препятствия на своем пути! Но то, что я услышала в следующую минуту, заставило почувствовать меня беспомощной стрекозой, приколотой к гербарию.

— Девушка, вы из Европы? — иронично спросил итальянец.

Что я могла ему ответить? Густой краской покрылось мое лицо.

Впрочем, как я поняла позже, разведенный Манфред, имевший на меня виды, мне был совсем не нужен. Однажды подруга с мужем пригласила нас к себе в Строгино посмотреть недавно полученную квартиру в новом доме, расположенном на живописном берегу Москвы-реки. Мы приятно провели вечер, без устали поднимая бокалы за интернациональную дружбу, вспоминая, что русские цари выбирали в жены немок, ставших в дальнейшем преданными служительницами России. Потом мы решили охладить свои разгоряченные алкоголем и летней жарой тела, окунув их в вечернюю прохладу Москвы-реки. Манфред снял с себя все, и, не смущаясь, пошел в воду. У немцев совсем другой менталитет. В Манфреде была видна порода — светлые волосы, черная бородка и внизу все породистое и черное. Но мне вдруг сделалось так противно, я поняла, что это чужое, и я не смогу, не смогу накормить свою обиду. Павла больше нет на этом свете, и я помню только самое светлое и самое радостное из нашей прежней жизни. Лишь иногда в моих снах просыпается та обида, она хрупка и призрачна, но все же обида…

Но вернемся, однако, к самому началу моего рассказа. Итак, мы летели на Барбадос через Ирландию.

— Я принес тебе пива, Лу, — сказал Сомов. — Ты потрясающе хороша!

— Оставь меня в покое, — ответила я тихо. — Я ничего у тебя не просила.

— Опять ты грубишь, Лу. И все-таки завтра на Барбадосе мы поговорим, — сказал этот самоуверенный наглец Сомов, и в его устах словечко «поговорим» приобретало совсем другое значение.

Ох, и нелегким был этот полет! Полный самолет, набитый рыжими беспородными ирландцами, шумными, пьющими и безалаберными! Но никто из бригады бортпроводников не выдал своего недовольства ни взглядом, ни жестом, ни словом. Нас изначально учили относиться к пассажирам приветливо, быть предельно вежливыми, тактичными, любезными, доброжелательными и улыбчивыми. Но наше поколение и не надо было учить хорошим манерам, они впитались в нас с молоком матери. Мы оказались «последними из могикан», кто поступил на работу, тщательнейшим образом пройдя отбор еще до того, как по московским улицам прошли танки и гэкачепистов определили в «Матросскую тишину». И мы, вероятно, были последними из пришедших в «Аэрофлот» по зову сердца, из любви к небу.

Гораздо позже в авиакомпании разработали новую концепцию сервиса, представляющую «русское гостеприимство с элементами лучших традиций и современного образа жизни, оказанное искренними и радушными людьми». Я подумала: «Разве можно этому научить? Это либо заложено в человеке от природы, либо нет». Я и без новой концепции относилась к нашим клиентам с искренним радушием, чуткостью и отзывчивостью, проявляя в конфликтных ситуациях выдержку и природную смекалку. Ничего нового новоявленные психологи для меня не открыли. Я признавала свою вину не только в тех случаях, когда неудобство пассажиру доставляла авиакомпания, но и когда источником своих неприятностей был сам пассажир. Формула «клиент всегда прав» — для меня с самого начала являлась прописной истиной.

Как-то один очень солидный господин, купив билет первого класса на рейс «Аэрофлота», не успевал в Лондон для подписания важного контракта. Весь трехчасовой полет он выражал недовольство, всячески провоцируя меня на грубость, но на его выпады я дипломатично отвечала заботой и приветливостью. Когда самолет приступил к снижению, я еще раз извинилась перед пассажиром за задержку рейса по техническим причинам и причиненные неудобства, пожелав удачного завершения сделки. Он ответил мне: «Красивым женщинам не адресуют жалоб — только претензии» и тут же написал благодарность, состоящую из нескольких слов, но каких!

В другой раз моя деликатность была воспринята превратно, в результате чего удачливый бизнесмен, оценивший мою способность сопереживать, или, как принято сейчас говорить, проявлять «эмпатию», предложил мне стать его официальной любовницей. Этому человеку я хочу посвятить страничку своей исповеди.

В аэропорту города Нагоя тридцатипятилетний русский пассажир Владимир Северцев изрядно принял на грудь и своим, мягко говоря, раскованным, а вернее, разнузданным поведением, поверг японцев в замешательство. Местные власти предъявили ему претензии. В свою очередь Северцев, президент международной ассоциации цирка, был крайне возмущен тем, что работники российской авиакомпании не встали на его защиту. Этакий набоб, уверенный в себе и не ограниченный в средствах, он иронично и свысока общался с «япошками» и пытающимся его урезонить представителем «Аэрофлота».