Елена Ткач - Золотая рыбка

Наконец Алеше удалось сорвать все доски и очистить от них оконную раму. Стекла были выбиты, и ему без труда удалось просунуть голову внутрь – в темноту.

– Ну что там? – Вера затаила дыхание.

– Ничего не видать. Темно… Попробую отыскать шпингалет… А, черт! Не поддается. Заржавел, видно. Сейчас собью его ломиком.

– Может, мы так пролезем? Стекла-то все равно выбиты…

– Да ты посмотри – тут кругом осколки в раме торчат. Еще поранишься, чего доброго… Нет уж, я… ага! Порядок! – Он в несколько коротких ударов сбил заржавленный шпингалет и распахнул окно.

Перед ним зиял черный провал.

– Так… – Он обернулся к ней. – Ну что, ты готова?

– Угу.

Вера кивнула. Заглянула внутрь – и ей стало не по себе.

– Тэк-с, тэк-с… Не забыть бы чего… Где фонарик?

– У меня. Там еще на полянке твой брезентовый сверток – я его сейчас принесу.

– Нет, он тяжелый, я сам.

Алексей в три прыжка оказался возле внушительного длинного свертка и, вернувшись, закинул его в окно.

– Давай! – Он перемахнул через раму и протянул ей руки. – Залезай.

Через минуту они оказались в кромешном мраке, который не освещали слабые лучи солнца, косо падавшие через окно и угасавшие тут же, словно задушенные настоявшейся тьмой, крепкой и терпкой, как выдержанный коньяк… Воздух был сырой и спертый, пахло плесенью, гнилым деревом, влажной землей. Алеша взял у Веры фонарик и осветил полусгнивший, местами провалившийся пол и стены со взбухшими, свисавшими клочками обоями.

– Интересно, что здесь было в советское время? – сказал он полушепотом, тщательно высвечивая отдаленные углы просторного помещения.

– Никаких следов не осталось, – так же тихо отозвалась Вера. – Пусто. Все вывезли. Может, тут была какая-нибудь контора?

– В сельской местности, вдали от райцентра? Вряд ли… На завод или на склад не похоже – внутри планировка вроде сохранена, никаких особенных повреждений, брошенного хлама не видно. Ну что, ближе к делу? Мы сейчас находимся в правом крыле, а нам нужно левое.

– Тогда вперед, вот сюда – по-моему, здесь должен быть вестибюль.

– Да, тут как раз снаружи колонны портика, значит, прямо за ними – центральный вестибюль.

Они медленно двинулись, осторожно ступая по гнилым доскам, которые потрескивали и кое-где прогибались под ногами. Миновав вестибюль, прошли через просторное помещение, которое, скорее всего, раньше было гостиной, и другое, поменьше, с узорными разводами плесени по стенам. Эта вторая комната была угловой, и через нее открывался проход в круглый зал с лепными карнизами, купольным потолком-плафоном и поддерживающими его полуколоннами.

– Ну вот, кажется, это здесь – мы в третьем помещении, считая от вестибюля. – Дрожащим лучом фонарика Алексей обшаривал стены и пол круглой залы.

– Смотри-ка, здесь камин сохранился! – Вера бережно провела рукой по мраморной каминной доске, покрытой слоем многолетней пыли и паутины.

– Руки не пачкай! – Алеша присоединился к ней, рассматривая камин. – На-ка вот, вытри. – Он протянул ей чистую тряпочку, которую предусмотрительно засунул в карман.

– Здесь, наверное, часы стояли. Или ваза какая-нибудь… – Вера мечтательно улыбнулась, стараясь мысленно представить себе, как выглядела эта необычная круглая зала, когда по натертому, сверкающему паркету шелестели пышные юбки ее прапрабабушек, а огонь зажженных в канделябрах свечей отражался в их влажно блестевших глазах…

Между тем Алеша опустил на пол тяжелый брезентовый сверток, который доставил сюда, водрузив на плечо и придерживая рукой. Развернул его и извлек чугунный ломик, кирку, лопату, моток крепкой веревки, проволоку и большой стационарный фонарь.

– Ну вот, теперь просчитаем. – Он принялся взвешивать и прикидывать что-то в уме, глядя на карту, где они красной точкой отметили нужное место. – Пожалуй, здесь! Посвети-ка.

Он вынул из кармана рулетку и принялся обмерять пол и стены в той части залы, где находился камин.

– Плохо видно. Вера, зажги большой фонарь – там сзади круглая кнопочка. А, вот это – совсем другое дело!

Закончив обмеры, Алеша присел на корточки и очертил мелом круг на полу.

– Сейчас начало двенадцатого. По моим расчетам, где-то в районе восьми-девяти вечера мы поймем, есть там что-нибудь или нет.

– Ты хочешь сказать, здесь работы на целых восемь часов?

– Если не больше… Пока вскроем пол, расчистим кусок земли… метра полтора на полтора, я думаю, – меньше никак нельзя. Надо бы яму побольше копать – я мог ошибиться, просчитаемся на жалких полметра и будем копать в каких-нибудь двадцати сантиметрах от тайника… Представляешь!

– Нет, я думаю, ты все определил очень точно, мы не должны сомневаться, а то и браться не стоит! – Вера вошла в очерченный круг и стала рядом с ним. – Мы должны помнить, что делаем это ради отца, – и не ошибемся!

Он вдруг отрывисто рассмеялся, крепко-крепко прижал ее голову к своей груди, потом легонько оттолкнул, как бы гоня за пределы круга.

– Это ж кому ни сказать… смех, да и только! – Он продолжал хохотать, запрокидывая голову и уперев руки в бока.

– А что такое? – удивилась Вера такому истерическому веселью.

– Да сама посуди. Двое непуганых идиотов стоят над тайником с сокровищами, от этого тайника – от мига, когда они станут несметно богаты, их отделяют какие-то восемь часов… а они… ой, не могу! носы вытянули, ходят как в воду опущенные и рассуждают о высоких материях. Ни азарта, ни блеска в глазах – точно сонные мухи…

Он перехватил Верин недоуменный и обиженный взгляд и осекся:

– Прости, это… видно, не выспался, – и, сообразив, что совсем уж несет ахинею, признался: – Нервничаю – сама видишь!

– Вижу, – тихо отозвалась Вера, отойдя в противоположный угол залы и ковыряя носком резинового сапога сохранившуюся чудом паркетину. – Алеш, я и сама нервничаю! Тут такое богатство, что… бежать бы подальше! Сам знаешь, если мы хотим развязать этот проклятый узел, то лишь бы ноги потом унести – Бог знает чем это может кончиться! Если речь идет об освобождении от родового проклятья, то представляешь, какие силы тут действовали! И мы вызываем их на себя!..

– Да, мы с тобой камикадзе! – попытался он отшутиться, но шутка вышла не слишком удачной.

Вера направилась к нему через тонущую в темноте залу, ее шаги гулко отдавались в напряженной, настороженной тишине, повисшей под его сводами, и в ярком свете фонаря, разрубавшего мрак, Алексей увидел, как она побледнела.

– Знаешь, Алеша, в любом случае… я чувствую… – Она замялась, опустила глаза, а потом крепко впилась ему в плечи, притянула к себе и поцеловала – и поцелуй этот, короткий и быстрый, обжег ему сердце.