Джудит Росснер - Стремглав к обрыву

– На двери была записка, что вся семья наверху у соседей, но что-то меня толкнуло, и я постучал. Может, надеялся застать вас одну.

Поговорим лучше о делах фирмы.

Я вдруг испугалась того, что мне предстоит услышать.

– А может, положился на интуицию Сельмы. – Он неуверенно улыбнулся. – Сельма удивилась, почему в «Таймсе» не написано «любимый брат Руфи», и уверен ли я, что это ваша семья. Я ответил, что уверен: фамилия довольно редкая да и адрес похоронного бюро недалеко от вашего дома; а фразу, наверное, случайно пропустили, корректор недоглядел. А Сельма говорит, мол, таких ошибок не бывает, тут что-то не так.

А мне даже не пришло в голову посмотреть, упоминается ли в некрологе мое имя.

– Раз уж сам я такой недогадливый, придется и впредь полагаться на женское чутье, а, Руфь? – На этот раз он не ждал подтверждения. – Надеюсь, я не разбудил вашу маму. Но по-моему, она сейчас вообще не спит. Мы немного поговорили, потом кто-то пришел сверху. Кажется, соседка из той квартиры. Такая крупная, с седыми волосами. Берта?

Я кивнула.

– Она…

– Только не о ней, умоляю, – резко сказала я и, заметив, как он удивлен, добавила мягче: – Пожалуйста, мистер Файн. Мне хочется знать все, но сейчас я не могу…

Было видно, что Сельма сгорает от любопытства. Я погасила сигарету, закурила новую и стала терпеливо ждать, пока он тщательно подбирал слова, чтобы опять не коснуться больного места.

– Что вам сказала мама?

– Вряд ли я сумею точно передать ее слова. Помню, она все повторяла: «Мой родной сын, мистер Файн. Моя родная дочь». У нее в голове все смешалось. Начала мне что-то говорить, но… она все путает. Не понимает. Ваш отец рассказал ей, что произошло, но она, по-моему, не поняла, – печально закончил он.

– Мой брат стал вести себя… он был в ужасном состоянии, и я побоялась уехать и оставить его дома. – Я старалась говорить спокойно. – Они с отцом жили как кошка с собакой, и мне было неспокойно… Люди, которые пригласили меня на каникулы, предложили взять Мартина с собой. Конечно, я согласилась. Я же знала, что дома он будет слоняться по квартире или уйдет куда-нибудь с такими же оболтусами-приятелями и рассорится с отцом… и…

– Продолжайте, – ласково сказал он, и я поняла, что говорю слишком возбужденно. – Я слушаю.

– Те, кто нас пригласили, – у них загородный дом в горах, – продолжила я, успокоившись. – Они все увлекаются лыжами. Обещали нас тоже научить, но я не захотела, а Мартину ужасно хотелось, прямо до смерти… Нет-нет! Я не так выразилась! Мартин…

Белое платье Сельмы угрожающе нависло надо мной, а я не могла найти слов, отодвинулась от нее, глубоко затянулась.

– Мартин как с ума сошел.

Слово нашлось, и белая опасность мне больше не грозила, она опять стала Сельмой.

– Они говорили, что он ужасно способный. Пять дней. Пять дней полного сумасшествия. И каждый день он делал чуть больше, чем можно было ожидать. Влюбился в лыжи. Будто катался с пеленок. Совсем потерял голову. Ему не разрешали спускаться с вершины, но на пятый день он поехал, когда никто не видел.

Я подвинула стул к столу, потушила сигарету.

– Я боюсь высоты. С детства. Когда я была в пятом классе, мы должны были совершить экскурсию в Эмпайр-Стейт-Билдинг, так я попросила отца написать учительнице записку – не хотела подниматься туда.

Сельма протянула мне пакет с карамелью. Я взяла конфету и начала перекатывать ее между пальцами, как камушек на пляже.

– Какая несправедливость, что теперь они обвиняют во всем вас.

– Нет! – воскликнула Сельма с такой силой, что конфета выскочила у нее изо рта и шлепнулась на стол. – Нет! Не может быть!

– Вы сказали «они». Значит, мама тоже? Он понял, что проговорился, и задумался:

– Нет, я бы так не сказал. Мне показалось, она не знает, что думать. Она уверена, что вы хорошая девушка, но поскольку ваш отец… она относится к вашему отцу так, что ему можно только позавидовать.

Я невольно вспомнила о Лилиан, которая без конца звонила нам с Сельмой по телефону с разными занудными поручениями, вроде «И проверьте, чтобы он не перепутал расписание поездов», хотя Лу никогда ничего не путал.

– Он не просто обвиняет меня в случившемся, – пояснила я Сельме, – он считает меня убийцей.

– О Боже, – простонала она, – где предел человеческой глупости?

– Этого я не знал, – вмешался Лу, проведя рукой по седым волосам. – Вам не кажется, Руфь, что в вас, возможно, говорит обида и поэтому вы слегка преувеличиваете?

– Он сказал мне, что это я убила Мартина. Специально взяла его с собой, зная, что он разобьется. Потому что мне нужна отдельная комната.

– Свинья! – не выдержала Сельма. – Мерзкая свинья!

– Ну-ну, Сельма, – заметил Лу, – не стоит говорить лишнего, чтобы не пожалеть потом, когда все будет позади.

– Позади! – взорвалась она.

– Ну-ну, успокойтесь. – Он поднял руку, остановив поток ее негодования. – Не берусь ничего утверждать, но чего только в жизни не бывает. Вы представить себе не можете, как люди умеют забывать.

– Если родной отец назвал тебя убийцей родного брата, такое не забудешь! – веско и с негодованием изрекла Сельма, и я с благодарностью посмотрела на ее необъятное белое платье с оборочками.

Я испытывала неловкость от их сочувствия, потому что рассказала не все. Не упомянула о безобразной сцене, словно выхваченной из кровавой драмы, и о непристойной ярости, с которой отец набросился на меня. Мне казалось, расскажи я об этом, их сочувствие не было бы таким безграничным. Не знаю даже почему.

– Постарайтесь понять вашу маму, Руфь. Должно быть, она сейчас просто боится сделать попытку изменить что-то. Так уж она устроена.

– Наверное, вы правы.

Но в душе я не могу с вами согласиться, хотя рассудком все понимаю. И не надо требовать от меня большего.

Пальцы стали липкими, я выбросила конфету в корзину и вымыла руки.

Затем они принялись обсуждать практические вопросы, будто заботиться о моем благополучии – их святая обязанность. Первым делом мне нужна комната, и было решено, что мы с Сельмой отправимся на поиски, как только она разберется с важными письмами. Я страшно обрадовалась, но все же сочла нужным напомнить им, что уже январь, скоро торги и у них остаются считанные дни, чтобы успеть как следует все подготовить. И, наверное, не стоит отрывать Сельму от работы.

– Благодарю за напоминание. Очень мило с вашей стороны зайти и напомнить мне, какой у нас нынче месяц, – ответил Лу.

Что касается работы, они решили, что до конца учебного года у меня не будет жесткого графика, лишь бы я отрабатывала положенные часы. Сельма заявила, что она все равно уже не сможет работать каждый день. Так что, раз у меня занятия четыре дня в неделю (сессия в том семестре была легкая), в остальные дни я могу работать вместо нее, ей так даже удобнее, если мистер Файн не возражает; но он, разумеется, не возражал. Во время экзаменов я могу работать полный день, когда захочу, а она перейдет на сокращенный, а если понадобится, мы обе будем работать полный день. Кроме того, ей вообще хотелось бы отдохнуть, то есть не работать в конторе, потому что еще столько не сделано, например нет коляски для ребенка. Я спросила Лу, как он выйдет из положения, когда Сельма в апреле уйдет в декрет; он ответил, что давно усвоил простую истину: люди, в отличие от бизнеса, – дело непредсказуемое, а раз так – нечего заранее ломать голову.