Терри Макмиллан - В ожидании счастья

Сначала он начал забывать всякие мелочи; например, куда положил какую-нибудь вещь, или не мог вспомнить, о чем только что спросила его мама. Потом стало серьезнее — он не мог вспомнить свой адрес, номер телефона, не помнил, как завязываются ботинки, и заблудился, возвращаясь из магазина, в двух шагах от дома. Папа начал делать то, чего раньше никогда не делал, и волновался из-за того, из-за чего никогда раньше не волновался. За два года его состояние сильно ухудшилось, да с этой болезнью по-другому не могло и быть.

Иногда отец думает, что моя мама — это его мать, и тогда в обратном его уже ничем не убедишь. Родители женаты уже тридцать девять лет. Вместе они объездили весь мир. Играли в гольф, ходили в походы. Своими руками отец построил наш дом в Сьерра-Висте, а теперь маме надо ходить с ним в ванную, чтобы помочь ему помыться. Он мочится в постель, и она меняет мокрые простыни. Раньше он бегло говорил по-французски, а сейчас не понимает ни слова. Теперь ему все время кажется, что кто-то крадется за ним и хочет его убить, поэтому иногда он прячется. Мама говорит, что временами отца охватывает такая ярость, что она держит наготове подушку, если ему вздумается что-нибудь швырнуть в нее, что было уже не однажды. Такое случается, когда он пытается думать о нескольких вещах сразу, или если происходит что-то неожиданное, нарушающее привычный ход дня, а еще, если он видит по телевизору сцены насилия.

Когда маме стали звонить из полиции — отец бродил по улицам в пижаме, — ей пришлось поменять замки, чтобы он не мог выйти на улицу. За последние полгода координация движения настолько нарушилась, что он уже не мог сам одеться и раздеться. Часто он не понимает, что мама говорит, и она старается теперь говорить с ним короткими фразами. Папа знает, чем он болен, но поделать ничего не может, он больше не в состоянии контролировать себя.

— Мама, надо что-то делать, — говорю я.

— Я знаю. Но он твердо заявил, что не хочет ложиться в клинику ни под каким видом, а заставлять я его не хочу.

— А может, нанять сиделку? Я помогу тебе платить за полный день.

— Да ты знаешь, сколько это стоит? Тысяча двести в месяц. У тебя нет таких денег, и у меня тоже.

Она права, но нельзя же так просто сидеть и смотреть, как он деградирует. Если так и дальше будет продолжаться, мама может погибнуть первой. Она так вымоталась. Уже два года ухаживает за отцом, скоро просто будет не в состоянии управляться одна. Если б знать, что это принесет пользу, я могла бы уволиться с работы и переехать к ним, я бы сделала это. Но мама категорически против. В прошлом году я сказала, что могу взять отпуск за свой счет, но она отказалась. „У тебя вся жизнь впереди, — сказала тогда она, — не надо все из-за нас бросать. Мы сами управимся".

— Я придумаю что-нибудь, — говорю я.

— Лучше пойди посмотри, что он там делает, — говорит мама и встает.

Я брожу по дому, который мама „обезопасила", — иногда папа теряет равновесие и рушит все на своем пути или ломает вещи в приступе ярости. Она отключила горячую воду во всех ванных комнатах: один раз отец чуть не обварился, когда стал чистить зубы. Кроме того, он начал прятать вещи в самых странных местах: часы — в туалетном бачке, любимую кофейную чашку — под кроватью, книги, которые уже не может читать, — в корзине с грязным бельем. Почему-то он очень любит серебро. Сначала мама заметила, что пропал прибор для специй, потом подносы и чайник. Она спросила отца, но он сказал, что ничего о них не знает. Даже когда мама нашла ножи и вилки в кармане его зимнего пальто, он ни за что не хотел признаваться, что взял их.

Вот они с мамой выходят из кухни. Она держит его за руку. Однажды она объяснила мне, что человеческое прикосновение очень помогает. Посадив мужа в кресло, она идет достать белье из сушилки. Как только отец видит, что она закрыла дверь, он резко встает и начинает, большими шагами расхаживать по комнате.

— Сколько времени? — спрашивает он.

— Половина второго, — отвечаю я.

— Мне надо идти. Я опаздываю, — говорит он и направляется к двери.

— Подожди! — кричу я и вскакиваю.

— Не кричи, — говорит мама, выбегая из сушилки к парадной двери. — Так только хуже.

Мы выскакиваем на улицу и, так как папа не может терпеть быстро ходить, легко нагоняем его. Но он не дает нам дотронуться до себя.

— Не прикасайтесь ко мне! — кричит он и отталкивает нас с такой силой, что можно только удивляться, как он ее еще сохранил.

— Мы просто хотим, чтоб ты вернулся в дом, — говорю я как можно мягче.

— Фред, все будет хорошо. Тебя ждут на работе. Начальник только что звонил.

— Да?

— Да, и тебе надо одеться. Я погладила твою форму.

— Это ловушка?

— Нет, папа, не ловушка, — говорю я и протягиваю руку.

Он смотрит на меня без всякого доверия, потом смотрит на мать. Берет ее руку. Мне так больно, но я заставляю себя вспомнить, что это проявление болезни, а не злая воля отца. Мы возвращаемся домой, поддерживая его под руку с двух сторон, и мама запирает входную дверь на ключ. Папа идет в спальную, мама следует за ним. Я не могу найти себе места от своей полной беспомощности и иду на кухню.

Папа намазал майонез на каждый кусок хлеба и сложил их все друг на друга. Он отсыпал немного кофе в пластиковую банку, смешав его с сахаром и сухими сливками. Кроме того, он приготовил банку с соком и сложил в пластиковый пакет. Я ничего не трогаю — не хочу его расстраивать. Оставлю все как есть. Слышу, что мама дает ему лекарство и, похоже, он не сопротивляется.

— А что за лекарство? — спрашиваю я. Тут я вижу, как она наливает в стакан немного виски.

— Это помогает, — говорит мама, — виски успокаивает его, сейчас увидишь.

Я сажусь и смотрю, как папа пьет виски, он уселся близко к телевизору, и примерно через час я замечаю, что он уже не смотрит на экран и крепко спит.

— Вот что я делаю каждый день, — говорит мама.

— Не волнуйся, — говорю я. — Что-нибудь придумаю. Не могу видеть, как вы теперь живете, и не буду.

В конце концов я начинаю заниматься стиркой и уборкой. Так хочется сводить их в кино или сходить вместе по магазинам, но из-за папы это невозможно, и одного его тоже не оставишь. Мама включает ему детский канал. „Он это любит", — говорит она и уходит готовить ужин. Отец просыпается, мы смотрим вместе телевизор. Отец все время молчит. Когда я спрашиваю его, нравится ли ему программа, он продолжает так же молча сидеть, будто меня не слышит или не замечает.

Ужин проходит спокойно. Мама дает отцу настоящее лекарство и читает ему что-то на ночь. Видимо, ему нравится, потому что я слышу его смех. Не дослушав до конца, он засыпает. Минут через двадцать мама выходит из своей спальни в пижаме. Теперь грудь у нее совсем плоская.