На грани фола (СИ) - Настя Орлова

понял, — чувствую, что густо краснею, но напора не сбавляю. — Это очень важное дело. Я должна его увидеть.

— Уймись, Огнева, — осаждает меня Платонов. — Не до тебя Арсу сейчас, поняла?

— А это не тебе решать! — заявляю запальчиво, мысленно прикидывая, сколько будет стоить такси за город.

— Если решишь наведаться в загородный дом, никто тебя туда не пустит, — предупреждает парень, проявляя чудеса проницательности. И только я распаляюсь, чтобы раздавить его раздражением, как он продолжает: — Он в хате в центре.

— А адрес?

— Не доросла еще до адреса, раз Гром не сказал, — Руслан язвительно смеется и, не прощаясь, разворачивается и сбегает по ступенькам вниз, а я какое-то время тупо стою, глядя ему вслед. В любой другой ситуации думала бы, какой же хам этот Платонов, но сейчас единственное, на чем сосредоточен мой мозг — информация о том, что Арсений заболел. То есть, он не динамит меня, ему просто очень плохо. Это он после нашего свидания с запаской и моим папой так простыл?

Хандра проходит как по взмаху волшебной палочки, когда я срываюсь с места. Несусь в комнату, быстро переодеваюсь и собираю сумку — там малиновое варенье, имбирь, которые мама передала, и запасная чистая одежда из того, что есть, чтобы переодеться после смены. Пока застегиваю молнию, думаю о том, что по пути надо будет купить лимон. С мамой Громова, которая врач, за право лечить Арсения я соревноваться не буду, но мне тоже хочется сделать для него что-то… хоть что-нибудь! Ничего такого. Просто, когда у меня болела рука, он позаботился обо мне, а я ненавижу быть в долгу.

Глава 33

Арсений

Это ад. Нет, я серьезно сдох и попал в ад, где телки, которых жарил я, теперь жарят на костре меня, тычут вилами в мои ребра и танцуют свои дикие дьявольские танцы — по-другому и не описать. И даже если это галлюцинации, я имею на них полное право: градусник зашкаливает и отказывается демонстрировать температуру ниже тридцати восьми. Мое лицо горит, тело пылает, но при этом меня трясет так, будто в комнате минус двадцать, а я лежу на морозе полностью голый. Голова болит, точно по ней пару раз битой хорошенько прошлись, глаза слезятся и пекут, словно мне в них перцовым баллончиком зарядили, а в горле, кажется, иголки дикобраза застряли — даже блядскую воду пить больно, я молчу о таблетках. И чем дальше, тем хуже.

Мне конец. Отвечаю. Это все, я не выкарабкаюсь. Так и встречу свою смерть — в полном одиночестве в пустой квартире, и мой охладевший труп найдут лишь через несколько дней, когда я распухну и потеряю весь шарм.

Блять.

Телефон под подушкой опять разряжается противной трелью, отдающей в виски, и я, не глядя, лезу и сбрасываю боковой кнопкой вызов. Достали. Нет Громова. Ни для мамы, которая и так бесцеремонно заявляется ко мне домой и открывает своими ключами дверь, чтобы оставить лекарства с покупной едой и расписать инструкции, что, зачем и как из таблеток принимать. Ни для Лёвы, моего гаденыша-брата, который прикалывается надо мной третий день, зная, что я сейчас ничего ему не сделаю. Ни для Артуровича, которого волнует только один вопрос — выйду ли я на игру через пять дней, потому что без меня команда продует в хлам. Ни для парней, ни тем более для телок. Даже и особенно для Огневой — этой видеть меня при смерти точно не нужно. Не хочу жалости, а она меня в ней утопит ведь.

Громова нет, а звонок есть. И он явно звучит не из-под подушки. Дверь? Кого еще принесло? Я минут пять притворяюсь мертвым и жду, что тот, кто пришел, свалит в закат или что там вообще за окном? Я не знаю, у меня темно в комнате — полный блэкаут. Но не тут-то было, этот кто-то продолжает ломиться ко мне. Еще какое-то время я собираюсь с мыслями, чтобы встать, а когда по стенке выползаю в коридор и, открыв дверь, нахожу на пороге Булочку, то вместо радостного приветствия, которым вопит мой восставший из мертвых член, я выдаю мерзкое шипение. Потому что в мою плотно зашторенную квартиру с улицы проникает свет, причиняющий почти физическую боль.

— Блять, — глухо ругаюсь и сглатываю, царапая горло еще сильнее.

— Это ты меня с Кариной спутал.

Огнева преспокойно закрывает за собой, ставит на пол сумку, разувается, проходит дальше и оглядывается по сторонам, а я до сих пор не пойму, меня глючит или правда она. Здесь.

— Где у тебя ванная? Мне руки нужно помыть.

— Ты как тут оказалась? — хриплю я, давясь иглами.

— Веню прижала к стене, он же Лику сюда возил по твоей просьбе. Ванная?

Я киваю в сторону, и девчонка исчезает в том направлении, а я медленно плетусь обратно и забираюсь во влажную постель под промокшее от моего пота одеяло, которое уже ни хрена не греет, чтобы стучать зубами и дальше. Если это глюк, когда просплюсь — пройдет.

— Эй, ты как? — слышу откуда-то издалека сладкий голос, который действует на головную боль лучше любого обезбола. Я готов слушать и дальше, пусть говорит. — Тебе что-то нужно? Чего-то хочешь?

— Отсосешь мне?

А что мне терять? Пусть хотя бы в моих больных фантазиях Булочкин рот обработает мой член. Хоть какой-то плюс должен быть от того, что у меня плавятся мозги?

Я не врубаюсь, что происходит — то проваливаюсь в забытье, то выныриваю на поверхность, чтобы снова захотеть обратно. Мне не нравится то, что творят с моим телом: на лоб, грудь, ноги и руки то и дело приземляется что-то холодное. Оно пахнет спиртом и вроде бы немного остужает жар, но стоит это убрать, конечности чуть ли не судорогой сводит — так холодно мне становится. Пытка в чистом виде. И длится она адски долго, пока я не отключаюсь, чтобы спустя время открыть глаза и сразу почувствовать чье-то присутствие.

Булочка.

Правда тут.

Сидит, залипает в телефоне и подскакивает, едва не свалившись с кровати, когда замечает, что я проснулся.

— Ты как, Сень?

Я ненавижу, когда мое имя сокращают так, но не могу ей сказать об этом. Не сейчас, пока она с такой тревогой и волнением изучает мое лицо, будто ей и правда не все равно.

— Сколько дней прошло? — хриплю я.

— Ты спал часа четыре. Может, пять, — бормочет она, и я готов бы продолжить ей любоваться, но от созерцания прекрасной Огневой