Ульяна Соболева - Черные Вороны. Реквием

— За услугу… — всхлипнул толстяк. — Он попросил меня кое-что изъять из архивов, поменять имена. Это было давно… Он обещал помогать мне…

Я усмехнулся. Помогать, значит? Или молчать? Но почему не заткнул рот навсегда тогда? Точнее, почему решил заткнуть ему рот именно сейчас?

— Как давно попросил?

— Пятнадцать лет назад.

— О чем попросил тебя пятнадцать лет назад Савелий Антипович Воронов? Что ты изъял из архивов? И какие имена поменял?

— Имя в свидетельстве о рождении.

— Дальше, — я играл с ножом у него перед носом, а потом нервировал его, обходя со всех сторон и заставляя извиваться, чтобы попытаться увидеть мои действия. Остановился сзади.

— Ничего больше… — он закашлялся. — Это пустяковая просьба. Ничего особенного.

— Ничего особенного, говоришь? — я снова остановился напротив. — Настолько ничего, что он платил тебе каждый год? В чьем свидетельстве ты поменял имя?

— Имя матери. В свидетельстве его сына. Господи, отпустите меня, это он вас послал? Так я больше не просил денег. Он сам мне платил. Я могу все вернуть. Честно! Только отпустите.

— Какое имя было в свидетельстве?

— Я не помню.

Я усмехнулся и сделал еще один надрез у него под ребром. Подождав, пока он закончит орать, вытер лезвие о его штаны.

— Вспомнил?

Толстяк быстро закивал.

— Я все скажу. Светлана ее звали. Ильина.

Еще бы ты не запомнил, иначе ты бы не напоминал о себе Ворону каждый год. Ты не просто запомнил, мразь, ты даже записал или перефотографировал.

— Год рождения запомнил?

Он снова быстро закивал.

— Да. Запомнил.

— Старое свидетельство или копия остались?

— Нет. Я все уничтожил… Я…

Я посмотрел ему в глаза и потрогал лезвие, нарочно разрезал палец и слизал кровь.

— Остались… у меня на даче. В чулане в чемодане с архивными папками. Мы можем поехать и найти вместе.

Я и сам найду, не переживай. Притом найду в ближайшее время.

— Я не попрошу больше денег. Отпустите. Вы обещали… — заскулил он, начиная понимать, что вот теперь он реально сказал мне всё и соответственно его жизнь не стоит больше ни гроша.

— Конечно ты больше не попросишь.

Когда я выходил из гаража, труп толстяка валялся на полу, с выколотыми глазами и стодолларовой купюрой во рту.

Я вытер лезвие ножа и швырнул его в кусты. Меченый зашел в гараж, потом вышел оттуда и сплюнул.

— Твою мать, Зверь.

Он бросил на меня взгляд исподлобья и отвернулся.

— Все. Поехали. Тебя домой, а мне еще пару дел провернуть надо. Я уеду из города ненадолго. Ворону скажешь, по его делам поехал. У меня там может не быть связи.

Значит, еще одна девка, Ворон? Скольких же ты перетрахал тогда? И зачем имя сменил? Чтоб твой драгоценный отпрыск не нашел мамашу? А тот, как лох цветочки возит Самойловой на кладбище.

Я вспомнил, как Ворон позвал меня к себе, когда дал задание убрать Палыча и, прикрыв дверь кабинета, кивнул на кресло. Весь такой холеный, пахнущий дорогим одеколоном, с сигарой в длинных пальцах. Плеснул виски в стакан и щелчком подвинул его мне.

— У меня к тебе дело, Зверь.

Конечно, у тебя ко мне дело, и, видать, грязное, если ты меня позвал. Ты всегда обо мне вспоминаешь, когда нужно запачкаться. Притом запачкаться аккуратно. Так чтоб понятно было кто, а доказать невозможно. Эдакая игра на узнавание, устрашающее тех, кто думает перейти дорогу Ворону.

Сава подтолкнул мне конверт.

— Там имя и деньги.

— Сроки?

— Вчера.

Я усмехнулся. Что ж так сильно припекло? Наверняка связано с приездом его сына.

— Понял.

Я смотрел на окна трехэтажного старого дома и прикидывал, насколько незаметно могу проникнуть в квартиру на последнем этаже. Если начать ломиться в окно, то все эти бабушки-старушки, любезно растрепавшие мне душещипательную историю алкоголички Светланы Ильиной, сдадут меня ментам с потрохами. Оставалось попробовать войти через дверь. Если судить о том, что мне рассказали, то квартира старая и обветшалая. Сомневаюсь, что там навороченный замок, скорее всего старый совдеповский, легко вскрываемый шпилькой или отмычкой. Так будет намного меньше шума. Я дождался темноты, чтобы понять, есть ли кто в доме. Потому что у Ильиной, которую много лет назад увезли в белой горячке в какой-то гадюшник, остался сожитель, наклепавший ей троих детей. Этот сожитель иногда являлся в квартиру отоспаться и дружков приводил, в том случае, если не допивался до ручки и мог найти дорогу домой. Детей давно отобрали и распихали по интернатам.

Я повел печами. Это какой падалью надо быть, чтоб спиться, когда у тебя трое по лавкам. Никогда не понимал, почему алкоголиков и наркоманов считают больными людьми и жалеют. Еще б назначали им пособие по болезни, как на Западе. У меня они кроме презрения ничего не вызывали. У человека всегда есть выбор, кем стать, и если он выбирает стать живым мертвецом, то это только его выбор и пусть за него расплачивается. Нехрен таких жалеть. Жалость вообще непотребная эмоция. Их бы стерилизовать в детстве, чтоб не плодили таких же, как и они сами… или такого, как я. Беспризорника, сына шлюхи-наркоманки, которую прикончил сутенер за то, что обслужила мало клиентов.

Свет в окнах так и не зажегся. Могу себе представить, что там за вонище в их квартире. Надеюсь, меня не зря несло в эту глушь. Я посмотрел на машину, прикидывая вероятность того, что ее угонят. Вряд ли здесь такую вообще видели.

Поднялся на третий этаж, усмехнулся, увидев трухлявую дверь с облупившейся краской. Посветил фонариком в замочную скважину. Дело двух секунд.

Через минуту я уже прикрыл ее за собой изнутри, освещая себе дорогу. Твою ж мать. Всё в битых стеклах, разводах и ещё какой-то липкой дряни. Похоже, здесь никого не было пару недель. Осторожно ступая, я забрел в комнату. Понятия не имею, зачем я здесь и что именно ищу, но мне нужны доказательства смены фамилии в свидетельстве о рождении Андрея Воронова, как и материнства Ильиной, а то меня начали терзать смутные сомнения, не зря ли я сюда приперся и не наврал ли мне Антон Павлович, земля ему пухом… Ну, или грязный пол гаража.

Я открывал ящики, вываливая содержимое на пол и перебирая бумажки. Чертовски непросто это делать, довольствуясь только светом фонарика.

Какого барахла здесь только не было. В гостиной я так ничего и не нашел, кроме фотографий самой Ильиной в молодости. Красивая она была. Даже очень красивая. Понятно, почему Ворон позарился. Было на что. Сунул фотки в карман. Зашел в спальню, здесь меньше воняло сыростью и затхлостью и под подошвами не хрустело стекло.