Людмила Бояджиева - Сладкий роман

Сол заботливо подул на мои губы и послушно уселся в кресло.

— Все эти два месяца я думала, что жить не могу без Чака. Понимаешь, те семь лет после нашей первой встречи я относилась к нему кое-как: сама увлекалась и все его блядства не замечала, а теперь — просто тянет! Не пойму, это физическое или душевное?

— Я не умею разделять. Моя Матильда была всего лишь маленькой шлюшкой, а я любил её как мог бы любить единственную, царицу… Остался бобылем.

— Кобелем, — поправила я и подмигнула. — Так удобнее куролесить. Жениться ты успеешь. А мне уже не выйти замуж. Нет-нет. По душе, по сердцу. Не стану и говорить, какие блестящие предложения я получаю от тех, кто так похож на моего Скофилда. Можно было бы вернуть и «ягуар», и эту «Лолу», и даже мою грязнульку-Лолочку, но так не хочется. Ты представить не можешь, злюсь, как мегера… Не научилась продаваться, что ли…

— Ты ждешь настоящей любви, моя бесценная. Ведь не думаешь же в самом деле, что она бывает только раз, как с моей Матильдой?

Я засмеялась, представив свою первую любовь.

— Знаешь, в кого я влюбилась в первый раз? В помощника нашего патера. Мама была католичкой, отец — лютеранин и абсолютно индифферентен к религии. Поэтому и позволил матери обратить меня в свою веру и даже на службу таскать и какие-то хоровые спевки. Так вот, нашему отцу Скарпио прислали из семинарии ученика. Ах… как тебе объяснить?.. Представь того «тореадора» с испанской набережной, только в белых кружевах и с черными локонами до плеч. Руки тонкие на груди сложены, губы узкие, бледные, молитву шепчут, ресницы на полщеки опущены, а глаза… Да он всего раза три их на меня и поднял. Но всегда знал, когда я рядом — пальцы начинали дрожать, дыхание, как у горячечного, и алые пятна по скулам… Глаза у него были отчаянные, поэтому их и прятал, чтобы на святотатство не соблазняться. Только точно я знала, если ещё секунду, всего секунду на меня посмотрит, — сбежим. Сей же ночью сбежим… И ведь, милый Сол, сколько лет прошло, а иногда думаю, может, это как раз моя пара и была?.. Уж не знаю, как бы жили, но любили бы друг друга безумно. Это объяснить невозможно, поэтому я представляла так: сидим мы оба в глуши, в домике, занесенном снегом по крышу, одинокие, сосланные, проклятые. Печь потрескивает, в заледеневших окнах ветер звенит, темно, жарко, грешно. Мы ложимся в обнимку на шкуру медведя, непременно белую, обязательно теплую. Долго-долго смотрим друг другу в глаза и шепчем: снег и ветер, и небо — это ты. Звезды, луна и огонь — это ты. Моя жизнь, моя кровь, моя радость — ты… И засыпаем.

Мне было двенадцать. Ему, наверно, на пару лет больше. Я так и не узнала его имени. Где ты, друг мой несбывшийся… — Я рассмеялась над серьезным вниманием Сола и кинула в него конфетку. — Что растрогался, старичок? Исповедь проститутки? А ведь я наврала, все-все выдумала. И ещё делаю вид, что не знаю, как наш фильм в твоей «фирме» провалился. «Зачем ползать по каютам и валяться в песке, если двадцать лет назад Сильвия Кристель все уже показала значительно лучше?» — брезгливо фыркали они. И справедливо.

— Справедливо, детка! — простонал Сол и мне даже показалось, что в его страдальческих глазах сверкнули слезы. — Ты же знаешь, я совсем не простак в своем деле. И если что-то в жизни по-настоящему люблю и умею — так это снимать! Запечатлевать, так сказать, бытие в зримых образах… Э-эх!

Сол налил себе в стакан коньяка и, морщась, сделал два больших глотка.

— Хорошо! — резко выдохнул он и приступил к рассказу, из-за которого, в сущности, и навестил меня.

Вскоре после нашего путешествия Соломон Барсак продемонстрировал отснятые материалы комиссии. Он никогда ещё не был так доволен собой. Только коллеги по профессии могли оценить все тонкости и ухищрения, которые потребовались оператору, чтобы проникать скрытым глазом в морские волны или спальню провинциального гея.

Когда смонтированный ролик мелькнул засвеченным хвостиком и экран погас, вместо поздравлений и аплодисментов Сол услышал деликатные покашливания теоретика и перешептывание остальных, свидетельствующее о том, что Шеф находится в расстроенных чувствах.

— Что скажешь, Руфино? — обратился Шеф к теоретику похоронным голосом.

— Э-э… Не хотелось бы рубить сплеча, признавая безоговорочно наш эксперимент неудачным, но… В лучшем случае пленка Сола порадует престарелых онанистов в спецкинотеатрах. В этом жанре есть, и уже давно, вещи посильнее. Физически полноценные и бодрые партнеры занимаются своим делом в незамысловато подобранных декорациях, снятых, якобы, документальным, тайным образом. Ведь наше новшество неизбежно воспримут как затертый художественный прием — подделку под скрытую камеру. Спрашивается, к чему сыр-бор?

— А если вместо Чака ей подсунуть бродягу или квазимдо? Ну, карлика какого-нибудь? — раздался голос консультанта по финансированию.

— Помолчите, Этьен, вы, как техническое лицо, не имеете голоса в творческих дискуссиях, — осадил его Шеф. — Или кто-то ещё думает подобным образом?

Шеф свирепо осмотрел притихших партнеров:

— Я не расположен к идиотским шуткам. И я не считаю нужным закрывать эксперимент. Предлагаю поблагодарить Сола за творческий подвиг и компенсировать ему материальный ущерб. А все-таки, господа, великолепная женщина! А уж не рискнуть ли мне лично принять участие в эксперименте? Жертва во имя искусства!

— Вообще-то, Тино Зааза человек… сложный, — подвел итоги Сол, с трудом сдерживая менее лестное определение. — Конечно, я знал, что с ним лучше не связываться. Да и все остальные знали… Но ведь какая заманчивая перспектива! Кому же не хочется оставить свое имя в истории… Эх, детка…

— Он отстранил нас от эксперимента? — огорчилась я бесславному завершению столь увлекательно начавшейся работы.

— Нет. Заза отчитал меня, как мальчишку: «Ты удивил меня, старик. Такой мастер, такое чутье… Если бы нам понадобилось снять сладенький роман, мы заключили бы контракт с мексиканским телевидением. А нам нужен прорыв в неведоме, потроха и кровь, вечные ценности, рождающиеся в дерьме и муках…»

Процитировав Шефа, Сол до дна осушил свой бокал.

— Что же теперь нам предстоит совершить во славу новаторского искусства? Грабить банки, развращать сироток, сочинить новую историю Джека Потрошителя?

— Конкретных указаний не поступало, — пожал плечами обескураженный Сол. — Заза велел мне продолжить сотрудничество с Д. Д., то есть подробно сообщать о всех изменениях в твоей личной жизни и представлять снятые на пленку отчеты.

— Господи! — Я вскочила, разлив на простыни остатки кофе. — Что же здесь снимать? Ведь в моей жизни ничего, решительно ничего не происходит!