Линда Олссон - Астрид и Вероника

…В Токио я прожила почти месяц. Достаточно долгий срок, чтобы жизнь приобрела определенный уклад. Каждый вечер мы ходили куда-нибудь поужинать, обычно в какой-нибудь небольшой ресторанчик неподалеку. Иногда встречались в центре города на ланч, чаще всего в Национальном музее современного искусства — там даже зимой, если день выдавался солнечный, можно было посидеть за столиком на улице. Иногда я ездила из нашего предместья в центр города, электричкой, просто чтобы прогуляться по улицам и посмотреть на прохожих. Несколько раз побывала в Асакусе, заходила перекусить в тот же ресторанчик, куда отец водил меня в первый вечер. Я садилась на пол в темной комнате, окруженная азиатским убранством, перенесенная в мир, где у меня не было ни прошлого, ни будущего.

Как-то раз я отправилась к Токийской башне — своего рода пародии на Эйфелеву. Я постояла у ее подножия, понаблюдала за толпами туристов, но наверх не поднялась. Потом двинулась дальше и очутилась у грандиозного буддийского храма. С торца к нему была пристроена терраса, уставленная сонмом каменных фигурок, причем на многих красовались вышитые алые шапочки и нагруднички, а рядом — цветастые игрушечные вертушки, плюшевые медвежата и куклы. Какая-то немолодая европейская туристка в плотной спортивной куртке и походных ботинках фотографировала статуи камерой с длиннофокусным объективом. Я просто стояла и следила за ней, и, покончив со съемкой, туристка подошла ко мне.

— Мицуко, что означает «дитя воды», — произнесла она. — Так японцы называют детей, которым не удалось родиться, не удалось перейти из мира воды в земной мир. — Она обвела руками ряды каменных фигурок в алых шапочках. — А вон там — их покровитель. — Она указала на большую статую, изображавшую мужчину с посохом в одной руке и младенцем в другой. — Дзидзо, буддийское божество, покровитель неродившихся младенцев. — Она смущенно улыбнулась. — Простите, вы наверняка все это и без меня знаете. Просто эти поверья берут за душу. Все эти детишки… так печально. А родители? Понимаете, их ведь уже ничем не утешишь, никто им не поможет, даже этот Дзидзо-покровитель. Согласно поверью, дети воды играют на берегу реки, которая разделяет наш земной мир и тот, потусторонний. Они строят на берегу башенки из гальки, снова и снова, в этом состоит их наказание. Так они проводят вечность, да еще и под охраной чудовища. А ко всему прочему — вина, двойная вина. Ребенок причинил родителям огромное горе тем, что не появился на свет. А родители обрекли ребенка на вечное наказание — тем, что не дали ему родиться. Двойная вина, да. — Женщина потупила взгляд и принялась пинать гравий носком ботинка. — Простите! — промолвила она и убрала камеру в чехол. Кивнула мне на прощание и ушла. Ее прочные походные ботинки громко топали по дорожке. Я осталась и, сунув руки в карманы, долго смотрела на ряды каменных мицуко. Игрушечные вертушки из мишуры слабо посвистывали и шуршали на ветру. Время от времени где-то каркала ворона.

Накануне моего отъезда мы с отцом субботним утром поехали поездом в Никко. Он заказал ночлег в традиционной японской гостинице. Мы сошли с поезда в маленьком городке, сдали сумки в камеру хранения и направились на гору, где находился знаменитый храм. Туда уже устремилась толпа туристов и паломников, и мы слились с общим потоком, поскольку особого любопытства не испытывали и осматривать храмовый комплекс подробно не собирались. Погода была ясная, сухая, неярко светило солнце, воздух прогрелся, мы сняли куртки. Я поднималась вслед за отцом по крутым каменным ступеням, глядя ему в спину. Подъем давался отцу нелегко — он шел медленно, вскоре запыхался и то и дело останавливался передохнуть, но старательно делал вид, будто ничуть не утомился. И внезапно я посмотрела на него другими глазами, увидела его со стороны, как видят его посторонние: стареющий мужчина под шестьдесят, располневший, лысеющий. Ухоженный, хорошо одетый, замкнутый и вежливый. Похожа ли я на отца? Усилится ли наше семейное сходство с возрастом, когда я постарею? В детстве мне хотелось быть похожей на маму — такую красивую, изящную, блистательную. Но вокруг все говорили, что я копия отца. И теперь я вдруг поняла, что сходство с ним меня радует и утешает. Приятно было осознать, что этот мужчина — мой отец, а я — его дочь.

До гостиницы мы добрались уже во второй половине дня. Поначалу нам там совсем не понравилось. Да, обстановка соответствовала рекламным фотографиям, и все же что-то было не так. Рекламная брошюра сулила подлинный японский дух, но мы-то по ошибке ожидали очарования, а очарования не обнаружили или не ощутили. Гостиница показалась нам слишком помпезной и просторной, а атмосфера напоминала скорее о месте для деловых конференций. Но потом мы притерпелись, и нам даже стало нравиться в этом заведении. Сам номер оказался крошечным, простым — никаких интерьерных украшений и излишеств, — зато окна выходили на прелестный тихий сад с огромными деревьями. Мы расположились, распаковали вещи, переоделись в предложенные домашние халаты-юката. Перед ужином у нас была заказана традиционная японская баня. Поскольку я понятия не имела, какие в Японии банные традиции, то обрадовалась, обнаружив, что в женском отделении я одна. Разделась, вымылась, затем забралась в бассейн-фуро и села на подводную скамеечку, тянувшуюся по контуру всего бассейна. Ноги вытянула перед собой и смотрела, как они колышутся под водой — горячей, темной. От воды сильно пахло серой. Одна в просторной комнате, расслабленная горячей водой, парящая почти в невесомости, я вновь почувствовала, что меня уносит из реального мира в какую-то пограничную область между жизнью и смертью.

Потом мы с отцом встретились в маленькой столовой, которую нам отвели, и бок о бок сидели на коленях за низким столиком. Официантка приносила все новые блюда, проскальзывая сквозь занавесь на дверях. Мы немного поговорили с отцом о его работе, и он впервые завел речь о выходе на пенсию. Он подумывал о том, чтобы выйти на пенсию досрочно, если предложат. Потом отец вдруг посмотрел мне в лицо и спросил:

— А ты давно общалась с мамой?

Повисла неловкая пауза, затем я ответила:

— Да.

К моему удивлению, вид у него сделался огорченный.

Пообедав, мы заказали пиво в номер и устроились на тюфяках-футонах, которые прислуга уже расстелила, пока нас не было. Я сказала отцу, что собираюсь уехать к концу следующей недели — подтвердила билет и в пятницу лечу в Стокгольм. Я знала, что отец уже давно запланировал рождественскую поездку на Бали, и подозревала, что, оставшись, помешаю его планам.

Он выслушал и молча кивнул.

Мы погасили свет и собрались спать. Я лежала на боку, лицом к окну. Было очень тихо. Позже, перевернувшись на другой бок, я увидела отцовскую спину под одеялом — он укрылся едва ли не с головой, только макушка виднелась. Дышал он легко, лишь иногда дыхание его сбивалось, замирало, следовал не то всхрап, не то всхлип. Я легла на спину. Мною вдруг овладела грусть — приглушенная, беспредметная, совсем не похожая на прежнюю острую душевную боль. Я свернулась клубочком. И впервые со дня отъезда из Окленда расплакалась.