Уоррен Адлер - Война Роузов

— Что ты сделал с Мерседес? — закричала она. Из комнаты Евы доносилась музыка, там работала стереоустановка.

— Это звучит как обвинение, — ответил Оливер. У него был помятый и необычно усталый вид.

— Я требую объяснений, — орала она, чувствуя, как ярость захлестывает сознание. Вся ее нервная система, казалось, начинала вибрировать от ярости. — Я не думала, что ты способен на убийство.

— Итак, ты уже провела расследование и признала меня виновным.

— Она ни в чем не была виновата. Просто была моей кошкой. Поэтому ты и убил ее.

Он оглянулся, посмотрев, пуст ли коридор.

— Ну ладно. Пойдем в мастерскую, чтобы дети не услышали.

У нее дрожали колени, когда она шла за ним следом, разглядывая его затылок. Волосы, казалось, поседели еще больше. Она помнила, как он был расстроен, когда первые серебряные нити показались в его черной, как смоль, шевелюре. Ему исполнилось тогда всего двадцать восемь, и она часто дразнила его: «Мой старик». Теперь ты стареешь вместе со мной. Подожди, еще не то будет, говорила она. Комок поднялся у нее в горле, и она выбросила из головы все воспоминания. Она не позволит какой-то чувствительности поколебать решимость.

Он остановился на секунду, чтобы включить печку в сауне, затем прошел в угол мастерской и прислонился к верстаку, поигрывая рукояткой тисков. Она не решилась подойти ближе. А ведь когда-то они работали здесь бок о бок, он учил ее пользоваться инструментами, с большим терпением передавал мастерство. Теперь инструменты пугали. Он снял куртку и ослабил галстук.

— Твоя маленькая кошечка встретилась со своим создателем.

Эти слова, произнесенные совершенно неожиданно, приковали ее к месту, и она прикусила губы, чтобы они не дрожали.

— Тебе зачем-то понадобилось устраивать этот грандиозный спектакль, — продолжал он. — В моем собственном доме. С использованием комнаты моей дочери. Это отвратительно. По-варварски. Дико, — на мгновение его голос зазвенел, но затем он снова заговорил спокойно, подняв глаза и обращаясь к потолку: — Мне было бы стыдно даже намекнуть об этом моим детям. Бросить в меня Энн, словно кусок мяса.

— Но Мерседес… — начала она. — Мерседес ни в чем не была виновата.

— Равно как и Энн.

— Энн жива.

— Ну и Мерседес могла бы жить, если бы не этот твой дурацкий Шерлок Холмс, — он посмотрел на нее и покачал головой. — Я не убивал ее. Я вообще не убиваю животных. Ее раздавил твой детектив, когда удирал отсюда в своем фургоне.

Она пыталась справиться с шумом в голове.

— Это ты виноват, — сказала она, не в силах подавить панику. — Может быть, не прямо. Но виноват. И кажется, ты теперь радуешься. Ты всегда ненавидел Мерседес.

— Я никогда особо не любил кошек, особенно самок, — пробормотал он, принимаясь расстегивать рубашку.

— Я никогда не прощу тебе этого, Оливер. Никогда, — сердце громко колотилось, она чувствовала, что не может дать выход душившему ее гневу.

— Не простишь меня? Ты превратила в ад нашу жизнь и еще лепечешь здесь о каком-то прощении? Да о чем с тобой после этого говорить? — он потряс пальцем перед ее лицом. — Ты стала безумной, неуправляемой сукой. Все, что ты с нами натворила, не имеет ровным счетом никакого смысла. Так что забирай деньги и убирайся. И не замахивайся на все, словно меня здесь не существует, словно я не вложил в этот дом все мои силы и все мои деньги. Это же просто нелогично.

— Плевать мне на логику! А портить мой пирог было логично?

— А мои орхидеи? Это уж конечно верх логики! — он расстегнул рубашку и стал вытаскивать ее из брюк. Она вспомнила, как когда-то страстно жаждала его тела. «Мой прекрасный бог». Воспоминания вновь и вновь всплывали в ее голове, словно она навсегда заблудилась вместе с ними в какой-то пещере.

— Я никогда не отступлюсь, Оливер. Никогда.

— Это решит суд.

— Я подам апелляцию. Это будет длиться вечно.

— Ничто не длится вечно, — он отвернулся, снял брюки, нижнее белье, демонстрируя свою наготу. Она смотрела, как он прошел к сауне. Прежде чем открыть дверь, он обернулся.

— Поцелуй меня в задницу.

Затем вошел в сауну и закрыл за собой дверь. Она стояла, пригвожденная к месту, уже исчерпав пределы ярости, странно спокойная, чувствуя только холодную ненависть. Ее взгляд бродил по мастерской. Она сама удивилась, как четко работает ее мозг. Она увидела скобу, которая аккуратно прижимала к стене стамески разных размеров. Выбрав одну, она сняла висевшую рядом деревянную киянку и двинулась к сауне. Поместив заостренный конец стамески в щель между полотном тяжелой, красного дерева, двери в сауну и косяком, она с размаху ударила киянкой по деревянной рукоятке стамески, накрепко заклинив ее в этом положении.

— Приятно попариться, — пробормотала она и кинулась вон из мастерской.

ГЛАВА 18

Он услышал удар в дверь, но не придал этому значения. Конечно, она страдает по Мерседес. Столкновение было неизбежно, и он рад, что оно не состоялось. Но как она могла подумать, что это он убил Мерседес? Неужели она всерьез верит, что он способен на такое?

С самого начала нового этапа их отношений его приводила в замешательство ненависть, которую она выказывала к нему, но лишь теперь он понял всю глубину этого чувства. Он вовсе не отвергнутый супруг, с которым она провела много, как ему казалось, спокойных и счастливых лет; нет, он ее смертельный враг. Может быть, у нее что-то не в порядке с головой. Наверное, она нуждается в помощи специалиста.

Разумеется, он не обсуждал всерьез такую возможность с Гольдштейном. Как они докажут, что ей нужна медицинская помощь? Но и как отнесутся к нему судьи? Не исключено, что она помешалась, слетела с катушек. Он сделал ей вполне разумное предложение. Несомненно, Соломон бы решил дело в его пользу. Прилив оптимизма успокоил его. Он уверен, что в конце концов победит.

Проблема в том, что он начал поддаваться крайностям. Впредь надо тщательно следить за своими эмоциями и не выпускать их из-под контроля. Ему нужно переждать необходимый отрезок времени, набраться терпения, остаться самим собой. Ей же, напротив, предстоит более нелегкая задача: доказать, что она пожертвовала ради него своей карьерой, и теперь в качестве компенсации за такое жертвоприношение имеет реальные права на дом со всем его содержимым. Да судья должен быть просто сумасшедшим, чтобы удовлетворить такое безумное требование!

В сауне становилось все жарче, и он чувствовал, как открываются все поры его кожи, как из тела приятно истекает влага. Нет ничего лучше сауны, чтобы снять напряжение. Он чувствовал, как страдание и волнение покидают его тело.