Успокоительный сбор. Валерианка для танка - Екатерина Мордвинцева
— Я хочу быть с тобой.
— Нет. Ты останешься здесь. С Сергеем.
— Андрей...
— Юля, — он взял меня за плечи. — Если я пойду туда, зная, что ты в безопасности, я буду драться лучше. Если ты будешь рядом — я буду отвлекаться. Пожалуйста. Останься.
Я смотрела в его серые глаза. В них была мольба. И страх — не за себя, за меня. Я видела, как он борется с собой — между желанием защитить меня и желанием быть рядом.
— Хорошо, — сказала я. — Но ты вернёшься.
— Вернусь.
— Обещай.
— Обещаю.
Он поцеловал меня — в губы, в лоб, в щёки. Собрался и вышел.
Я осталась одна. С Сергеем, с пистолетом в кармане, с валерианкой в другой руке. Села у окна, смотрела на лес, на серое небо. Ждала.
Часы тянулись медленно. Я перебирала в памяти каждую минуту, проведённую с ним. Нашу первую встречу — грязь, кровь, валерианка. Подсобку аптеки — бинты, его шрамы, его усмешку. Пельмени на скамейке под дождём. Крышу, звёзды, его голову у меня на коленях.
Если он умрёт — я не переживу. Я поняла это сейчас, в этой холодной избе, глядя на лес. Не переживу. Потому что он стал частью меня. Большей, чем я готова была признать.
Я молилась всем богам, в которых не верила. Пожалуйста. Пусть он вернётся.
* * *
Он вернулся под утро. Я услышала шаги — тяжёлые, усталые. Выбежала навстречу, не чувствуя ног.
Он стоял в дверях. В чёрной куртке, с лицом, испачканным копотью. Живой.
— Андрей! — я бросилась к нему.
Он обнял меня. Крепко, почти больно. Я чувствовала запах пороха, пота и — крови. Чужой? Своей? Я не знала.
— Всё кончено, — сказал он.
— Шаман?
— Мёртв. — Он отстранился, посмотрел на меня. — Я не хотел. Но пришлось.
— Ты ранен?
— Царапины. — Он поднял руку — на рукаве была кровь. — Пустяки.
Я затащила его в дом, усадила на лавку. Сняла куртку, задрала рукав футболки. Пуля прошла по касательной, оставив глубокую борозду на предплечье. Кровь текла, но не сильно.
— Сиди смирно, — сказала я, доставая аптечку.
Обрабатывала, перевязывала. Он не издал ни звука — только смотрел на меня. В его глазах была такая усталость, что у меня сжалось сердце.
— Ты спасла мне жизнь, — сказал он.
— В который раз.
— В последний. Я ухожу.
— Куда?
— Из этого дела. Из криминала. Из тени. — Он взял мою руку. — Я обещал тебе стать лучше. Я сдержу слово.
— А Шаман?
— Шаман мёртв. Его люди разбежались. Те, кто не разбежались, будут говорить с ментами. Я сдал всех, кого мог. Мне дали программу защиты.
— Что это значит?
— Это значит, что у нас будет новая жизнь. В другом городе. Под другими именами. — Он улыбнулся. — Ты готова стать госпожой Петровой?
Я засмеялась — в первый раз за много дней. Смех вырвался из груди вместе со слезами — облегчением, радостью, надеждой.
— А ты готов стать господином Петровым?
— Я готов стать кем угодно. Лишь бы с тобой.
Он поцеловал меня. Я ответила. И в этом поцелуе было всё — боль, страх, надежда, любовь. Вкус крови на его губах — не его, чужой. И соль моих слёз.
Мы выжили. Вместе.
А значит, впереди — новая жизнь.
Глава 11
Последняя мирная ночь закончилась не миром. Она закончилась затишьем перед бурей. Танк сказал, что Шаман мёртв. Он ошибался. Или ему солгали. Или Шаман воскрес — такие, как он, умирают только тогда, когда перестают биться их чёрные сердца. А сердце Шамана билось. Я узнала это самым страшным способом.
Тот день начинался обычно. Серое небо, холодный ветер, листья, шуршащие под ногами. Я вышла из университета после последней пары — биохимия, Серебряков хвалил мой курсач. Катя болтала о чём-то своём, но я не слушала. Мысли были о нём. Об Андрее. О том, что вечером мы поедем в лесной дом — уже не прятаться, а просто побыть вдвоём. Шаман мёртв, дело закрыто, можно выдохнуть.
Я не выдохнула.
Мы с Катей попрощались у выхода. Она пошла к автобусу, я — к машине, где меня ждал Сергей. Обычно он парковался у обочины, но сегодня место было занято. Я прошла дальше, ища глазами знакомый тёмный седан.
Я не нашла.
Вместо этого я услышала шаги сзади. Быстрые, тяжёлые. Обернулась — двое. В чёрных куртках, с лицами, скрытыми капюшонами. И третий — позади, перекрывающий отход.
Я побежала. Не думая, не крича — просто побежала. Но они были быстрее. Кто-то схватил меня за руку, дёрнул назад. Я упала, ударилась коленями об асфальт. Рот зажали тряпкой — резкий, сладковатый запах. Хлороформ. Я знала этот запах по аптеке. Я попыталась не дышать, но лёгкие горели, и я вдохнула.
Мир поплыл. Краски смешались. Серое небо стало чёрным.
Последнее, что я услышала, — голос. Низкий, с кавказским акцентом:
— Берите. Живой.
Потом — ничего.
* * *
Я очнулась от холода. И от боли — тупой, ноющей, которая шла откуда-то из затылка. Я попыталась открыть глаза — веки были тяжёлыми, как свинцовые. В комнате было темно. Нет, не в комнате. В подвале.
Я поняла это по запаху: сырость, плесень, гниль. И ещё — железо, кровь, чужой пот. Я лежала на бетонном полу, связанная по рукам и ногам. Рот заклеен скотчем. Пальцы онемели — верёвки перетягивали запястья.
Я попыталась пошевелиться. Бесполезно.
Где-то над головой гудела труба. Капала вода. Я слышала шаги — тяжёлые, размеренные. Кто-то ходил по подвалу. Ждал.
Страх пришёл не сразу. Сначала была пустота — шок, отрицание. Потом — холод. Потом — паника. Она накатила волной, сжала горло, заставила сердце биться где-то в гортани. Я захотела крикнуть, но скотч не пускал. Только мычание.
«Ты сильнее, чем думаешь».
Голос Андрея прозвучал в голове так отчётливо, будто он стоял рядом. Я вспомнила ту ночь в убежище, когда он учил меня стрелять. Когда сказал: «Ты станешь моей судьбой или моей смертью». Я не хотела быть смертью. Я хотела быть судьбой.
Я закрыла глаза и заставила себя дышать. Вдох — раз, два, три. Выдох — раз, два, три. Сердце замедлялось. Я вспоминала его руки — твёрдые, но нежные, когда он поправлял мой хват на пистолете. Вспоминала, как он сказал: «Оружие — это инструмент. Оно не кусается. Оно слушается». Сейчас моим оружием была память. И она не подводила.
— Ты справишься, — прошептала я себе в скотч. — Ты сильнее,
