Измена. По нотам любви - Мари Соль
— А это тебе зачем? — недоумевает Артур.
— Как зачем? Моцарт поедет со мной, — говорю. И пакую в спортивную сумку его запасной горшок, наполнитель и миску. Корм не вмещается. Значит, придётся тащить на руках.
— Ульян! Ну чего ты удумала? Моцарта к Юрке? — устало вздыхает Артур.
— Твоя мать будет его обижать без меня, — отвечаю.
— Ещё кто кого, — добавляет Липницкий.
Моцарт, увидев переноску, урчит недовольно. Стреляет глазами. Наверное, думает, снова к врачу? В этот раз, дорогой мой, увы, не в больницу. Будем жить в тесной маленькой комнате. Ты чуть-чуть потерпи! Скоро мы переедем к родителям. Там места больше.
Это всё я ему говорю, только мысленно. Не хочу развенчать убеждённость Липницкого в том, что моё возвращение не за горами. Главное, смыться! А там видно будет.
— Ну, помоги что ли? — прошу, когда Моцарт шипит, упираясь всеми четырьмя лапами в жёсткий каркас.
Вместе нам удаётся его поместить внутрь сумки. Оказавшись внутри, он слабеет. Скулит и глядит умоляюще.
— Потерпи, мой хороший. Чуть-чуть потерпи, — говорю уже вслух.
— Хорошо, потерплю, — отзывается вместо него, замерший сбоку Липницкий.
— Вообще-то я Моцарту, — хмыкаю.
— Ульян, — он хватает меня за плечо, прижимается телом ко мне, дышит жаром в макушку, — Ульян, не бросай меня только. Пожалуйста, Уль! Мне всего лишь… Хотелось быть честным.
Ну, зачем он? На выходе! Всё же шло так хорошо. И какая-то сила во мне не даёт оттолкнуть. Но отдаться позыву, прижаться к нему, не бросать — значит, сдаться. Признать поражение? Он изменил! Он — предатель. Тот факт, что он сделался честным, увы, не меняет того, что он мне изменял.
И мне больно сейчас. И я снова спешу воскресить в голове образ Бэлы. И представить себе, как он с ней… На диване? Столе? Где угодно. Противно и мерзко! И больно. И, вместо того, чтоб податься навстречу, охота уйти навсегда.
— Говорят, что страдание и творчество идут рука об руку, — произношу, — Надеюсь, напишешь что-нибудь в мою честь?
— Ты больше, чем музыка. Ты — моя жизнь, — говорит еле слышно. И голос его так знаком…
Ты тоже. Ты был моей жизнью. Ты — всё для меня. Без тебя я ничто. Просто имя. Ульяна.
— Всё, Артур, отпусти, эти слёзы напрасны, — нахожу в себе силы его оттолкнуть.
— Ты вернёшься, Ульян? Ну, скажи, что вернёшься. Когда? Я тебя отвезу? — не пускает, цепляется за руку, словно ребёнок, который боится остаться один.
— Я на такси, — я беру переноску, в которой уже присмирел мой испуганный кот.
— Моцарт, увидимся, — машет ему на прощание Артур. Неужели, он правда, уверен, что это возможно?
Он долго стоит в дверях, провожая нас взглядом. Под этим его умоляющим взглядом так трудно уйти! Но я машинально иду, переставляя ноги. Не давая себе передышки. И только в такси выдыхаю. Назвав водителю адрес, я ставлю сумку с Моцартом рядом с собой на сидение. А сама утыкаюсь в стекло и беззвучно реву. Всё прошло. Всё уже позади. Я сюда не вернусь. Я ушла от него. Между нами всё кончено.
Глава 22
Юрка в воскресный день дома. Я не стала звонить и устроила брату сюрприз. Он открывает в растянутых трениках, майке. Глядит на меня, подавляя зевок.
— Ульяна? — говорит, протерев один глаз.
Высокий, большой и уютный. Как кот.
— Ты чего, спишь что ли? — удивляюсь я.
— Ну, нет, — бормочет, — Так, задремал перед теликом.
— Ну, с добрым утром тогда! — говорю, хотя сейчас на минуточку день.
Продвигаюсь внутрь, тесня Юрку к стене, завожу чемодан. Переноску вношу следом.
— На! — протянув, даю Юрке, — Подержи его, только не открывай, пока я дверь не закрою.
— Это кто? — глядит на кота сквозь сеточку.
Моцарт, кажется, в шоке.
— Моцарт! Ты помнишь его? — говорю.
— Ну… конечно, — кивает Юрец, — А чего ты его притащила? Ида что ли прогнала?
На лице у него возникает усмешка. Эта старая ведьма могла! Даже представить боюсь, как бы она притесняла кота после того, как я съехала. Наверняка бы, вообще не кормила его! И придумала кличку похуже, чем просто «животное».
— Ещё чего! Я сама забрала! — я фыркаю, раздеваясь и вешая вещи на вешалку к Юрке. Н-да, прибраться бы тут не мешало! Займусь.
— Уль, а чего ты…? Ну… С чемоданом? С Липницким что ли поссорились? — пытается Юрка понять. Он так и держит переноску на вытянутой руке, словно боится, что кот оцарапает даже сквозь сетку.
— Я ушла от него. Мы разводимся, — говорю я спокойно. Отстрадалась. Отнылась. Слёзы вытерла, сопли подтёрла. Могу говорить без эмоций. Почти.
Юрка молчит. Я, обернувшись к нему, вижу круглые, как блюдца, глаза.
— Разводитесь? — шепчет.
— Не ты ли мне всегда говорил, что мы друг другу не пара? — усмехаюсь, ища под тумбочкой тапки. По этому полу я бы не стала ходить босиком.
Найдя Юркины, сую в них ноги. Ничего, что они огромадные! Ладно, куплю.
— Я… говорил, — он бормочет, — Я ж в шутку.
— Мы поживём у тебя, ты ж не против? — улыбаюсь я брату.
И смотрю так, словно у него есть выбор.
— Мы? — говорит.
Я киваю на Моцарта.
— Ааа, — тянет Юрка, — Вот это чудовище будет здесь жить?
В их первую встречу Моцарт его оцарапал. Набросился на ногу, впился когтями, порвал все носки.
— Моцарт, поздравляю тебя! — говорю в переноску, — У тебя новая кличка, теперь ты — «чудовище».
— Не, ты серьёзно? — нервно хмыкает Юрка.
— А то! — говорю, вынимая горшок для чудовища. Куда бы поставить? Так, чтобы Моцарту было удобно, — Вы поладите! — бросаю я брату.
— Ага, — с сомнением в голосе отзывается он.
— Ты просто к нему не приставай, не заигрывай, носки стирай чаще. Моцарт не любит вонючих носков, — изрекаю.
— Да что ты? — придирчиво хмыкает Юрка, — А что ещё он не любит?
— Не любит громких криков, закрытых дверей, не любит, когда ему смотрят в глаза, не любит, когда его гладят…
— Короче, я буду держаться от него подальше, — Юрка трясёт переноской, — Эй, ты! Чудовище! Слышишь? Это я тут хозяин. Ты в моей берлоге, ясно тебе?
— Он по-человечески не понимает, — сокрушённо вздыхаю, — Давай его выпустим?
— Сама выпускай! — Юрка суёт переноску, отходит.
Я ставлю на пол, открываю замочек:
— Кысь, кысь!
Моцарт зыркает, но выходить не торопится.
— Ладно, дадим ему время, — машу я рукой, — Надо в миску корма насыпать, может быть это поможет. Кот в шоке.
— Я тоже! — идёт следом за мной Юрец, косясь на переноску.
— Юр, — говорю, — Я к родителям съеду. Но не
