Запретные навсегда - М. Джеймс

хлещет кровь. Я вижу потрясенный ужас, кратковременное замешательство и неуверенность на лицах охранников, и на какую-то долю секунды кажется, что никто из них не знает, что делать, пока он не отдаст им приказ.

А затем комната снова погружается в хаос.

Макс бросается ко мне, все еще сжимая пистолет в одной руке, а другой тянется ко мне. У меня все еще кружится голова от падения, я пытаюсь вдохнуть в свои безвоздушные легкие, но ему удается поставить меня на ноги. Я смотрю на него в оцепенелом шоке, моя рука скользит вокруг его талии скорее инстинктивно, чем по какой-либо другой причине. Я все еще не могу поверить, что то, что я вижу, реально, что все это не просто лихорадочный сон или ужасающее чистилище, даже когда Макс наполовину ведет, наполовину тащит меня к двери в дальнем конце комнаты, в то время как вокруг нас продолжается бой.

Он пригибается, прикрывая меня, когда раздаются новые выстрелы, и я вижу, как шевелятся губы Левина, когда он что-то кричит Максу, чего я не слышу. Я даже не уверена, слышит ли Макс. Я вижу, как дикий взгляд Наташи останавливается на мне, на ее лице появляется что-то вроде облегчения, прежде чем она резко поворачивается и стреляет в охранника, приближающегося к ней слева. Комната полна дыма и запаха сгоревшего пороха, в ушах у меня гудит и звенит, кровь разбрызгана повсюду на бетоне между упавшими телами. Я чувствую, как ужас от того, что произошло у Алексея, пробирает меня до костей, вспоминаю выстрелы и крики, боюсь, что, когда кто-то поднимется за мной по лестнице, это будет тот, кого я не хочу видеть.

Но вместо этого это Макс. Это был он тогда, и это он сейчас… вопреки всему.

Я не знаю, как это возможно. Тем не менее, я цепляюсь за него, когда он мчится со мной к тому, что, как я могу только предположить, является выходом, делая все возможное, чтобы удержаться на ногах, когда мы выбегаем в коридор. Мне смутно кажется, что я слышу шаги позади себя, но я не знаю, чьи они. Я готовлюсь к тому, что в любой момент раздастся выстрел, что один из охранников Обеленского выстрелит нам в спину, когда мы будем убегать. Каждый мускул в моем теле напряжен в ожидании момента, когда моя в очередной раз отсроченная смерть придет за мной. Кажется невозможным поверить, что это может быть правдой, что Макс жив и что я снова избежала того, что казалось неизбежной судьбой. Я жду не просто удара пули в позвоночник, но неизбежного исчезновения всего этого, перехода от какой бы умирающей фантазии это ни было к истинному забвению, которое, должно быть, ждет меня.

Я наполовину теряю сознание, когда Макс взбегает со мной по лестнице, мои ноги волочатся и заплетаются, когда он пытается помочь мне подняться. Я слышу, как он что-то ворчит, поворачиваясь ко мне, и мельком вижу его красивое лицо, когда он тянется ко мне, поднимает меня на руки и снова начинает взбегать по лестнице. Это кажется реальным. Его грудь на ощупь твердая и теплая, его руки сильные и надежные вокруг меня. Я чувствую его лимонно-соленый аромат, теплый мускус его кожи, и я инстинктивно прижимаюсь к нему, желая большего. Я хочу больше его тепла, больше его безопасности, больше его самого.

Больше Макса, как и всегда.

Мы вырываемся на прохладный ночной воздух, и я вижу, что там нас ждет черная машина. Я инстинктивно извиваюсь в объятиях Макса, воспоминания о других подобных машинах нахлынули на меня. В сочетании с событиями, произошедшими за несколько мгновений до этого, это повергает меня в панику, когда я вспоминаю машину, которая ждала меня перед тем, как меня увезли из Москвы в Нью-Йорк, машину, ожидавшую меня на асфальте несколько дней назад. Он обнимает меня крепче, его рука прижимается к моим волосам, и сквозь затихающий звон в ушах я слышу его голос… голос, который, как я думала, я никогда больше не услышу.

— Все в порядке, Саша. Ты в безопасности. Мы забираем тебя отсюда.

Позади нас раздаются шаги, Макс распахивает дверь, и я напрягаюсь, поворачиваясь, чтобы увидеть, как он опускает меня, чтобы помочь сесть в машину. Я уверена, что это охранники наконец догоняют нас, холодный страх пронзает меня, но, когда я бросаю взгляд через плечо Макса, я вижу Левина и Наталью, выбегающих из здания, запыхавшихся, с оружием в руках.

— Залезай! — Мне кажется, я слышу крик Левина, и я потрясена, увидев, как Наталья бросается на пассажирское сиденье, а Макс забирается рядом со мной, Левин заводит двигатель еще до того, как полностью усаживается в машину.

И тут до меня доходит, когда шины вращаются и визжат, что это реально.

Я спасена.

Макс жив.

Все мои худшие страхи исчезли в одно мгновение, сменившись возможностями, которые переполняют мой охваченный ужасом разум.

Я смотрю на Макса, склонившегося надо мной с озабоченным лицом, и теряю сознание.

19

САША

Когда я просыпаюсь, я лежу на кровати. Спальное место — мягкий матрас, чистые простыни, пуховые подушки и все такое. На мгновение я полностью убеждаюсь, что все-таки умерла и каким-то образом попала на небеса. После того времени, которое я провела, спя на этой раскладушке, я думаю, что, возможно, никогда больше не встану с настоящей кровати.

Когда мои глаза открываются, я вижу Макса, и тогда я более чем когда-либо уверена, что это может быть загробная жизнь.

— Саша. — Мое имя на его губах звучит как прошептанная молитва, его рука тянется к моей. — Ты в порядке…

— Ты живой, — выпаливаю я, откидываясь на подушки, когда его рука крепче сжимает мою. — Как… я видела тебя…ты был мертв…

— Не мертв. Хотя был близок к этому, — криво усмехается он. — Это было очень близко. Если бы не Томас, я бы не выбрался. Ему удалось создать впечатление, что он просто выносит мое тело из комнаты, в то время как на самом деле он вытаскивал меня.

— Так вот где ты был? — Я чувствую, как внутри меня зарождается легкий смешок недоверия. — И Арт тебя не нашел?

Макс качает головой.

— У Джианы и Томаса есть другой дом, в стороне от дороги, о котором Арт никогда бы не потрудился узнать. — Он делает паузу, на мгновение сжав губы. — Я знаю, что он работал над тем, чтобы убить меня, — тихо говорит он, его голос напрягается от боли. — Но ты… Что случилось? Все, что я помню, это то, как тебя утащили, а потом…

Я слышу вину и сожаление в его голосе, хриплом и