Слабо не влюбиться? (СИ) - Никандрова Татьяна Юрьевна

– Так непривычно видеть тебя лысым, – провожу пальцами по макушке друга и смеюсь. – Без кудряшек ты совсем другой.

– Страшный? – отстраняется и заглядывает мне в лицо.

– Нет, какой-то более взрослый, что ли, – внимательно вглядываюсь в его кажущиеся более резкими черты. – Более серьезный.

Артём усмехается. Наверное, с тех пор, как он лишился волос, ему не раз доводилось слышать что-то подобное. Одна Грановская, судя по ее рассказам, наделила его массой ярких эпитетов.

Но, говоря по правде, Тёме идет новый образ. У него правильной формы голова и довольно аккуратные уши. Поэтому ни на какого чебурашку он не похож. Все такой же красивый парень. Каким был, таким, по большому счету, и остался.

Поговорить подольше у нас не выходит. К Соколову подлетает до безобразия зареванная Диана и буквально виснет у него на плече. Она плачет так безутешно, словно ее парень отправляется не в армию, а на тот свет. Размазывает слезы по лицу и завывает что-то вроде «я буду ждать тебя хоть вечность». Из-за всхлипов мне трудно разобрать ее речь, так что цитата неточная. Но общий посыл примерно такой – Диана неимоверно страдает и, будь ее воля, она бы пошла за Соколовым даже на Сахалин.

Короче, жутко пафосно и неуместно трагично.

Артём поглаживает бурно тоскующую девушку, а потом снова смотрит на меня. В его взгляде читается что-то яркое, но не до конца понятное. То ли это стыд, то ли сожаление, то ли прорывающаяся наружу печаль. Друг как никогда серьезен, и я не сомневаюсь, что эта загадочная эмоция, потаенная на дне его пристального взора, предназначена исключительно мне.

– Слушай, Диан, я отойду на секунду, ладно? – он поворачивается к своей девушке. – Мне надо кое-что сказать Васе наедине…

Лицо Орловой обиженно вытягивается. Должно быть, она не ожидала, что в столь трогательный момент ее, ненаглядную и распрекрасную, предпочтут какой-то там подруге детства.

– Но… Ты ведь с минуты на минуту уезжаешь, – растерянно отзывается она, никак не желая выпускать куртку Соколова из своих цепких пальцев.

– Я знаю. Я ненадолго.

Артём высвобождается из ее хватки и, подцепив меня за локоть, утаскивает в сторону. Подальше от посторонних глаз и ушей.

– Вась, прости меня, ладно? – он наклоняется, и наши лбы соприкасаются. – За все прости, – его горячий шепот оплавляет мое сердце. – Я дебил. Но понял это не сразу. Знаешь, я бы хотел отмотать время и многое поменять, но… Теперь есть, как есть, – он сглатывает волнение и продолжает. – В общем, я тобой очень дорожу. И очень скучаю. Просто знай об этом, ладно? Знай, что твой непутевый друг тебя обожает.

– Тём…

Я обещала себе не плакать. Не уподобляться вычурно страдающей Диане. Но долбаные слезы против воли наворачиваются на глаза.

– Не грусти, Солнцева, – Соколов обхватывает мои щеки и аккуратным движением большого пальца смахивает с кожи соленую каплю. – Я того не стою, правда.

Ну, конечно, стоишь, дурачок. Ты целого мира стоишь.

– И ты меня прости, хорошо? – накрываю его горячие ладони своими, холодными и дрожащими. – Я тоже дров наломала. Не хотела и наломала, понимаешь? Потому что глупая, Тём. Потому что с ума схожу…

– Да мы оба глупые, Вась, – с каким-то тягостным надломом выдыхает Артём. – Тут и эмоции, и возраст… Но теперь пора умнеть. Мы ведь уже выросли, верно?

Смазано киваю, а Соколов прижимается губами к моему лбу. Горячо так, нежно прижимается.

– Все, малая, взбодрись. Мне пора отчаливать, – он отрывает руки от моего лица, и по вдруг опустевшим щекам прокатывается колючий холод. – Звони мне. Обещай, что будешь звонить!

– Обещаю, – хочу звучать уверенно, но в итоге выходит как-то жалобно.

– Вот увидишь, год пролетит быстро. Сама не заметишь.

С этими словами Артём шагает в сторону, и его сразу ловит тетя Алина. Видно, что женщине непросто отпускать сына, но она держится. Не плачет и не истерит. Просто крепко его обнимает и желает удачи.

Следом за матерью к Соколову подходит отец. Дядя Макар все такой же высокий и плечистый, каким я его помню. Он жмет сыну руку и треплет его по голове.

Дальше подходит очередь многочисленных друзей. Шутки, взрывы хохота, игривые подзатыльники – на Соколова набрасываются буквально со всех сторон. Так что он едва поспевает крутить головой.

Из шумно пыхтящего и наполовину заполненного пазика показывается тучный мужчина в форме. Окинув присутствующих грозным взглядом, он зычно поторапливает призывников и зазывает их в автобус.

– Ну все, я погнал, – Артём не без усилий стряхивает с себя ржущего Зацепина.

– Давай, брат! Ни пуха, ни пера! – вопит Серега.

– К черту!

Напоследок Соколов подходит к томно мучающейся Диане и запечатлеет на ее губах короткий, но по-киношному красивый поцелуй. Буквально на секунду его язык проскальзывает вглубь ее рта, а затем парень отодвигается, оставляя безутешную девушку наедине со своими терзаниями.

Когда Артём вместе с другими призывниками скрывается за дверьми автобуса, к железной махине подлетают провожающие ребята и, пристроившись у бампера и по бокам, начинают ее раскачивать.

Я слышала о такой традиции, но никогда не видела ее воочию. Налегающие на пазик пацаны ржут и улюлюкают, стоящие чуть позади взрослые снисходительно покачивают головами, а улыбающиеся призывники прилипли к стеклам.

Обхожу автобус, ища глазами Тёму и наконец нахожу. Он сидит у окна на предпоследнем ряду и напряженно всматривается в густую толпу. Должно быть, пытается сохранить в памяти любимые лица.

Чуть позади меня стоят родители Соколова, справа – Диана. Я понимаю, что в списке дорогих ему людей я нахожусь далеко не на первом месте, но мне все равно отчаянно хочется урвать его прощальный взгляд, брошенный через стекло автобуса.

Глупое и совершенно иррациональное желание.

Пазик трогается с места. К горлу подступает тугой першащий ком. Я обещала себе не плакать, и мои глаза уже сухи. Но вот сердце… Мое бедное, изнуренное переживаниями сердце выполняет кульбит за кульбитом. Словно артист под цирковым куполом.

В самый последний миг Соколов выворачивает шею, и наши с ним взгляды пересекаются.

Это длится ровно секунду. Короткую, острую, мучительно прекрасную.

А потом гудящий автобус скрывается за поворотом.

Глава 41. Весна 2018

Вылетаю на улицу и торопливо устремляюсь к остановке, на ходу повязывая на шею шарф. До начала пар чуть меньше получаса, а мне еще нужно успеть доехать до главного корпуса. На календаре официально март, но погода на дворе по-прежнему зимняя. Холодно, снежно, а ноги так и скользят по заледеневшим дорожкам.

Добираюсь до остановки и чудом успеваю запрыгнуть в автобус, двери которого вот-вот закроются. Оплачиваю проезд, пробираюсь поближе к окну и втыкаю наушники. Теперь у меня есть шанс побыть наедине со своими мыслями. Хотя бы десять минут.

В уши заливаются звуки любимой музыки, а перед глазами пролетают пейзажи уставшего от затяжной зимы города. Одетые как капуста дети неуклюже бредут по тротуарам, держа за руки торопящихся родителей. Вечно форсящие подростки в коротеньких джинсах зябко переминаются с ноги на ногу. А бабульки, укутанные в пуховые платки, по обыкновению перебегают дорогу в неположенных местах.

Внезапно телефон в кармане куртки жужжит, и я спешу извлечь его наружу. На экране – широко улыбающаяся физиономия лучшего друга. Соколов выходит на связь нечасто, поэтому каждый его звонок – для меня целое событие. В кровь выплескивается адреналин, а губы растягиваются в улыбке.

– Алло! Привет! – тараторю я, приложив мобильник к уху. – Алло! Меня слышно?

Тёма служит на Сахалине, в воздушно-десантных войсках, и связь в тех краях оставляет желать лучшего.

– Привет, малая, – сквозь помехи я наконец слышу его голос. – Как дела?

– Нормально, еду на учебу, – прижимаюсь лбом к окну, напряженно вслушиваясь в звуки на той стороне провода. – Как ты поживаешь?

Насколько я поняла, телефоны в армии не приветствуются, но парни все равно умудряются пользоваться гаджетами. Исподтишка и шифруясь. Именно поэтому надо общаться быстро и по делу, ведь разговор в любой момент может оборваться.