Империя желания (ЛП) - Кент Рина

А еще тепло. На моей груди. Потому что он вышел из меня в последнюю секунду, отпустил и кончил на мою грудь.

Понятия не имею, почему мрачное чувство, такое похожее на разочарование, покоится на моей груди.

Но плохое настроение недолговечно. Стоя на шатких ногах, я не могу перестать смотреть на брызги его спермы на моей бледной груди, на кончиках сосков, и как она стекает по животу на сорванную им рубашку.

Но Нейт не смотрит на это. Он смотрит на мои ноги, хмурясь. Я также смотрю вниз и своим расфокусированным зрением различаю кровавый след, скользящий по моей ноге к щиколотке, затем пропитывающий мои белые кроссовки красным.

Между нами наступает долгая пауза, когда мы наблюдаем свидетельства того, что я стала женщиной.

— Блядь, — его проклятие тихое, почти шепот, когда он поднимает меня и несет на руках в свадебном стиле.

Я обвиваюсь вокруг него, вздыхаю, затем целую его шею и погружаюсь в глубокий сон.

Глава 22

Натаниэль

Гвинет крепко спит.

Я не могу перестать смотреть на нее. На тонкие линии ее лица, на легкий трепет длинных густых ресниц, на щеки. И на то, как ее огненные волосы обрамляют ее лицо.

Но больше всего я не могу перестать смотреть на кровь.

Ее девственная кровь, потому что раньше у нее не было секса. Она не позволяла ни одному члену войти в неё, а я повел себя как животное и прижал ее к стене.

Если бы у меня была хоть капля контроля, я бы остановился и отнес ее к кровати. Я бы надел долбанный презерватив, как обычно. Но все эти мысли пропали, когда она обняла меня ногами и начала двигаться, как будто она ждала этого момента столько же, сколько и я.

Способность здраво мысли исчезла, точка.

Мне следовало этого ожидать. Мне действительно следовало, черт возьми, этого ожидать.

Я оставляю Гвинет на её кровати принцессы, с муслиновыми шторами и пушистыми подушками, и иду в ванную, чтобы вымыть свой член.

Он покрыт остатками моей спермы и ее крови. И я не могу перестать смотреть на это. На доказательство того, что она принадлежит мне. На доказательство того, что она не выбрала никого. Только меня.

Меня охватывает волна ослепляющей одержимости. Сильнее, чем в другие времена, и чертовски яростно, потому что это нравится испорченной части меня.

К черту все. Мне это не просто нравится, мой член напрягается при воспоминании о том, как он проник в неё, когда она произнесла эти слова. Что не хотела никому её отдавать.

Никому, кроме меня.

Я медленно качаю головой и вытираю всю длину мокрым полотенцем, подавляя желание снова кончить, при воспоминании о том, какой тугой она была.

Кто я, черт возьми? Подросток?

Какого черта я думаю о сексе сразу после того, как он у меня только что был?

Обычно я этого не делаю. Для меня достаточно один раз кончить и всё. Ни больше ни меньше. Я убеждаюсь, что женщины тоже об этом знают, чтобы они ничего не ожидали после ночи секса и оргазмов.

Также обычно я редко довольствуюсь только оральным сексом. Мне нужно получить максимум от всего процесса. Секс. Однако часть меня сопротивлялась делать это с Гвинет в течении больше десяти дней. Я мучил себя и свой член в бесполезной попытке убрать ее со своего гребаного радара.

Но с каждым ее словом, с каждым оргазмом и с каждым гребаным сексуальным звуком моя решимость рушилась. Последней каплей было увидеть ее на этом необычном байке с этим ублюдком Кристофом и знать, что она была с ним наедине.

Так что мне пришлось заявить о своих правах самым простым, животным образом, насколько это возможно. Даже сейчас я до сих пор не знаю, что на меня нашло.

Я не такой.

Я не трахаюсь у стены, не трахаю девственниц, и, черт возьми, не трахаюсь без презерватива.

Гвинет разрушила все мои правила. Она запутывает мою логику, и я должен прекратить это. Я, блять, должен. Но сейчас это последнее, о чем я думаю.

Я одеваюсь и беру несколько полотенце, смачиваю их теплой водой и возвращаюсь в ее комнату. Она растянулась на спине, беззаботно закинув руки над головой, и только порванная рубашка и бюстгальтер беспорядочно цеплялись за плечи и туловище.

И кровь. Она высохла между ее бедер и спускается вниз к чертовски белым кроссовкам, которые теперь залиты красным.

Я сажусь на край кровати, кладу полотенца на прикроватную тумбочку, затем убираю обрывки одежды, которую жестоко порвал. Она как кукла в моих руках, полностью потерянная во сне, как бы я ни маневрировал и не передвигал ее.

Странно видеть, как она так глубоко спит. Она страдает бессонницей, поэтому поздно ночью печет или смотрит фильмы ужасов. Я часто нахожу ее спящей на диване, ее ноги подняты вверх, а голова склонена набок. Я отношу ее в ее комнату каждую ночь, чтобы она не сломала себе шею в таком положении.

Сняв с нее кроссовки, кладу теплое полотенце на ее розовую опухшую киску. Она вздыхает, бормоча что-то бессвязное. Когда она была ребенком, часто говорила во сне, и Кингсли нервничал, когда она иногда звала маму.

Он всегда это ненавидел. Гвинет нужна мама, да и сама женщина. Он ненавидит мать Гвинет с таким пылом, который я никогда не видел, чтобы он испытывал к кому-либо еще.

Он думает, что его дочь нуждается только в нем, что его достаточно, но он ошибается. Гвинет скучает по маме, хотя никогда с ней не встречалась. Я еще больше убедился в этом после того, как она упомянула о том, что её бросили. Она все еще ранена этим, и Кинг был неправ, скрывая свои чувства по этому поводу. Ей нужно было разобраться с этим очень давно — когда она была ребенком и говорила во сне.

Я вытираю кровь, и ее не так много, как кажется. Слава богу, потому что это зрелище заставило меня задуматься о том, чтобы отвезти ее в скорую.

Затем я не тороплюсь смываю засохшую сперму с ее груди, сосков и живота. Я хочу запечатлеть это зрелище в своей памяти, чтобы потом представить его себе.

Закончив, я прикрываю ее одеялом до подбородка, хотя чертовски стыдно скрывать ее соблазнительно бледную кожу и красивые сиськи.

— Мороженое… — бормочет она, и я не могу сдержать улыбку, которая расплывается на моем лице.

У нее нездоровая одержимость этим. И молочными коктейлями. И вообще всем ванильным. Она клала его во все, что я ем или пью, пытаясь переманить меня на свою сторону.

Я протягиваю руку и отбрасываю рыжеватую прядь от ее лба, и моя рука задерживается там, а затем медленно скользит к ее покрасневшей щеке.

Я знаю, что должен чувствовать себя виноватым. Я должен черт возьми жалеть и каяться каждому богу на планете за то, что трахнул дочь моего лучшего друга и мне это понравилось. И думаю о том, чтобы повторить это. Что я рехнулся, и обожаю тот факт, что я ее первый.

Но я не чувствую за все это вину.

Потому что я больной ублюдок и не извиняюсь за это.

Какой смысл признаваться, если вы не прекращаете действовать? И нет, я точно не собираюсь останавливаться.

Не сейчас, когда я почувствовал ее вкус.

Не сейчас, когда она официально моя.

Блядь. Мне нужно положить конец этим гребаным мыслям, потому что мой член упирается в ткань штанов с необходимостью действовать в соответствии с ними.

Я начинаю убирать руку, но она ловит ее своей и мягко кладет себе под щеку, как будто я новая подушка.

Раньше я отстранился бы и пошел в свою комнату, и попытался бы справиться с собственными проблемами со сном, но не в этот раз.

На этот раз я лежу на боку лицом к ней, глядя на ее мягкие черты лица с мечтательным выражением на нем. Затем мои руки касаются этого лица, и я убираю ее волосы за ухо.

— Не уходи… — бормочет она, вероятно, думая об отце или, может быть, о матери.

Но я говорю:

— Я никуда не уйду, малышка.

* * *

Я просыпаюсь от боли.

Мой член. Это чертовски тяжело и мучительно.

Я глубоко стону и открываю глаза. Обычно я сплю голым, потому что любое трение об одежду вызывает гребанный дискомфорт.