На Крючке (ЛП) - Макинтайер Эмили

— Если вы извините меня на минутку, есть неотложное дело, которое требует моего внимания.

Он встает, бросая взгляд на моего отца, а затем наклоняется, чтобы поцеловать меня в щеку, его пальцы запутываются в моих волосах.

— Веди себя хорошо, — бормочет он, касаясь моей кожи. — Ты никуда не сможешь убежать, чтобы я не последовал за тобой.

Тревога смешивается в моей крови, когда он уходит, мой живот сжимается от нерешительности. Мой отец сидит прямо здесь, и он единственный человек на этой земле, который может спасти меня, но какой ценой?

Я ничего не сделаю, если не буду знать, что Джон будет защищен, а он уже не раз доказывал, что не делает его приоритетом.

Нет. Что со мной не так? Он не позволил бы ему умереть. Джон все еще его ребенок, в конце концов.

Мои внутренности скручиваются, отвращение прокладывает себе путь через мою грудь от того, как легко мой разум перешел от веры в доброту людей к сомнению в том, на какое убийство они согласятся. Несколько дней рядом с преступниками, и вдруг я принимаю это как факт.

Меня беспокоит, что это не беспокоит меня так, как должно.

— Венди, я хотел бы поговорить с тобой, пожалуйста, — мой отец вытирает уголки рта салфеткой, прежде чем положить ее на место. — Наедине.

Мое сердце замирает, зная, что это то, что не понравится Крюку, но... Крюка здесь нет. И я заслуживаю ответов. Я киваю головой, отодвигая стул и оглядываясь по сторонам, наполовину ожидая, что кто-нибудь выскочит и схватит меня, но с каждым шагом я дышу все легче, понимая, что никто не придет.

Мы идем через бальный зал, пока не доходим до задних дверей внутреннего дворика, отец позволяет мне выйти первой, а сам идет следом. Мы единственные люди на улице, и холод проникает в мои кости, когда я вздрагиваю от прохладного ветерка.

— Он использует тебя, чтобы добраться до меня.

Я вздрагиваю от его внезапных слов, моя рука ложится на грудь. Я не уверена, чего я ожидала. Может быть, извинений за то, что он не понял, что меня нет, или за то, что он могу появиться здесь, но всегда пропускаю все остальное.

Тот факт, что я явно ничего не знаю о своем отце, льется мне в горло, пока я не чувствую лишь вкус горькой правды.

Я качаю головой, выдыхая смех.

— Ты действительно не знал, что меня нет?

— Венди, будь благоразумной. Если ты просто пытаешься привлечь к себе внимание, то я...

— Ответь на вопрос.

Мои кулаки сжимаются по бокам.

Он вздыхает, потирая рукой лоб.

— Моя служба безопасности сказала мне, что тебя нет дома, и я решил, что ты закатила истерику.

Его слова взрываются в моей груди, как бомба, обжигая мои внутренности. Истерика. Как будто я ребенок.

— Если бы я знал, что ты была занята тем, что резвилась с преступником-психопатом, я бы прочесал всю землю, чтобы разыскать тебя.

Я смотрю на него с открытым ртом.

— Откуда ты это знаешь?

— Что знаю?

— Что он преступник-психопат, — мой желудок вздрагивает. — Откуда ты это знаешь?

— А как иначе? — он разводит руки в стороны. — Ты играешь в очень опасную игру, Венди. О которой ты ничего не знаешь.

Ожог разрастается, обжигая мое горло.

— Не принижай меня!

Его глаза расширяются, и я делаю шаг вперед, пальцы пробегают по волосам, сердце бешено бьется в груди.

— Мне так надоело, что все относятся ко мне, как к фарфоровой кукле, которая должна держать рот на замке и выглядеть красивой. Мое мнение имеет значение.

Его взгляд смягчается.

— Конечно, имеет, Маленькая Тень, — он придвигается ко мне. — Я стараюсь.

Я насмехаюсь.

— Ты не пытался с тех пор, как умерла мама.

У него напрягается челюсть.

— Ты ничего не знаешь о своей матери.

Я вскидываю руки вверх.

— Значит, я просто глупая. Я не знаю Крюка. Я не знаю свою мать. И уж точно не знаю тебя.

— Он заставляет тебя быть здесь? — он подходит еще ближе, его голос мягкий, как будто он пытается заманить животное в клетку. — Он... он причинил тебе боль?

Мое дыхание сбивается, когда я стискиваю зубы, желание сказать ему об этом кричит из глубины моего горла.

— Как Джон? — спрашиваю я вместо этого.

Его движения замедляются.

— Что?

— Я спрашиваю, как Джон. Ну, знаешь, твой сын?

— Какое отношение это имеет к нашему разговору сейчас? — он вскидывает брови.

— Вообще-то, очень большое.

Мое сердце замирает от надежды, что он скажет мне, что был у него. Что он только что говорил с ним по телефону, и он хорошо устроился.

Он проводит ладонью по лицу.

— Я уверен, что с ним все в порядке.

Разочарование оседает, как кирпич, пробиваясь сквозь мои внутренности, заставляя рыдания застрять в горле. Он даже не поговорил с ним. И если ему нельзя доверить простой телефонный звонок, как я могу верить, что он позаботится о безопасности Джона в случае с Крюком?

Чувство вины охватывает меня, когда я понимаю, что Джон был совсем один. Акклиматизирующийся в одиночестве.

Закрыв глаза, я делаю глубокий выдох, больное чувство поселяется в моем нутре и расширяется, пока принятие моей ситуации не заполняет меня и не обволакивает по краям.

— Он не заставляет меня, — говорю я медленно.

— Он использует тебя, чтобы добраться до меня, — повторяет он.

Он не ошибается. Крюк уже не раз говорил мне, что его волнует только то, как добраться до моего отца. Но до этого момента я не знала, насколько это откровение ранит. Дни, предшествовавшие этому, притупили мою боль, но с принятием приходит осознание, и теперь раны пульсируют там, где Крюк прорыл путь в мое сердце только для того, чтобы вырезать себя.

Сзади меня раздается слабый звук открывающейся и закрывающейся двери, но я не поворачиваюсь, чтобы посмотреть, кто это. В этом нет необходимости.

Невозможно не почувствовать его, когда он входит в комнату.

— Ну... — его акцент плывет по ветру, обвиваясь вокруг моей шеи, как петля. — Разве здесь не уютно?

Тепло окутывает мою спину, рука Крюка скользит вокруг моего центра и притягивает меня к своему телу. Мое сердце прыгает в груди, обед поднимается по горлу, и мне приходится прикрыть рот, чтобы сдержать его.

— Пытаешься украсть мою пару, Питер? Или просто используешь ее, чтобы спланировать свое следующее глупое приключение?

Глаза моего отца сужаются.

— Что бы ты ни пытался, малыш. Это не сработает.

Тело Крюка напрягается, пятка его ладони прижимается к моему прессу. Мои руки тянутся вверх, чтобы накрыть его предплечье, а затем, быстро, как молния, мою голову отклоняют в сторону, сухожилия в шее растягиваются до боли. Я хнычу, мои ногти впиваются в кожу Крюка.

— Ты пытаешь сделать так, чтобы ее убили?

Мое сердце замирает от его слов, мои глаза расширяются, когда я смотрю на отца.

Но отец только ухмыляется, его взгляд останавливается на мне.

— Я же говорил тебе, Маленькая Тень. Ты ему безразлична.

Мои внутренности горят.

Глубокий смешок раздается в груди Крюка, и он вибрирует в моих костях, поджигая мои нервы. Он наклоняется, прижимается своими мягкими губами к середине моего горла, его язык проскальзывает, чтобы попробовать мою кожу.

Между моих ног распространяется тепло, за которым следует отвращение к тому, что мое тело может быть возбуждено этой больной ситуацией.

— Не делай ошибки, думая, что я такой же, как другие мужчины, с которыми ты имела дело, — Крюк отпускает мою голову, слегка толкая меня в бок, пока он идет к моему отцу. — Я не забочусь о своей репутации. Меня не волнуют деньги или бизнес, который ты сжигаешь.

Губы моего отца кривятся, и я верчу головой, гадая, о чем он говорит.

— На самом деле, ты не можешь украсть у меня ничего, чего бы ты еще не украл, — он подходит ближе, возвышаясь над моим отцом. — Это мои улицы, — продолжает он. — И я так терпеливо ждал, когда ты придешь поиграть.