Ольга Ланская - Инженю, или В тихом омуте

Он скривился — судя по всему показывая, что это шутка. И наверное, на его взгляд, даже удачная. Но она эту точку зрения разделить не могла. Никак не могла…

…Она знала, что обязательно встретится с этими — такое просто обязано было произойти. И она была к этому готова — чисто теоретически по крайней мере. Но это все не происходило и не происходило — и когда наконец произошло, то произошло совершенно неожиданно, когда она этого совсем не ждала. И застало ее врасплох. Тем более что ей совсем по-другому описывали то, что произойдет, — уверяя, что все будет именно так, как ей говорят. А все оказалось совсем иначе.

Она не сразу поняла, кто это, — и это было неудивительно. Столько всего произошло вчера, когда ей звонил с угрозами какой-то тип, а потом выяснилось, что сожгли ее машину, а потом она общалась с милицией, да еще и с Мыльниковым. А потом позировала рядом со сгоревшей «восьмеркой» перед телекамерой, а еще позже и перед фотообъективом — а вечером смотрела телепередачу со своим участием и любовалась собой, пусть сюжет был не таким уж длинным. .

А сегодня она встала рано и вышла за газетой — прочитав прямо у киоска обещанную маленькую заметку о случившемся, за которой в завтрашнем выпуске должна была последовать большая статья с ее снимками. И она прочитала ее и пошла домой, думая, что надо позвонить в редакцию, чтобы уточнить насчет завтрашнего материала. И на телевидение еще позвонить — они ей обещали и прошлую, и нынешнюю программу перегнать на видеокассету — ей хотелось иметь такую в личном пользовании, чтобы любоваться собой, когда будет желание. Тем более что оно у нее всегда было.

Она так и планировала провести день — у телефона. Ну полдня минимум. Она ждала, что вот-вот позвонит Вика, которая должна была уже все прочитать и жутко за нее испугаться и сказать себе, что вот она обидела Марину, а с ней такое происходит, такое может случиться, и надо вмешаться, пока не поздно, выпросить прощение, и навязать свою помощь, и ни в коем случае не высказывать ничего вроде «я тебе говорила, что так и будет». Ей не нужна была Викина помощь — по крайней мере пока так казалось, — но узнать впечатление человека со стороны было интересно.

Да и Виктор должен был объявиться — хотя он и предупреждал, что будет ей звонить как можно реже, все же мог бы узнать, чем закончился вчерашний день, мог бы поддержать ее морально. И от Мыльникова вполне можно было ждать звонка — особенно после прозвучавших в передаче слов, что и милиция, и скрывшийся с места преступления убийца давят на свидетельницу, чтобы заставить ее отказаться от своих показаний.

Впрочем, Мыльников мог подумать, что ее нет дома. Он так настойчиво советовал ей вчера уехать куда-нибудь на время, что, кажется, не сомневался, что она так и сделает. Даже перезвонил ей потом, через пару часов после того, как от нее ушел. Ее не было в квартире, она вышла к останкам машины, телевидение как раз подъехало, — а когда вернулась, услышала наговоренное им на автоответчик. «Уезжайте на время, Марина, — и вам так спокойней, и нам. Я тут с начальством переговорил — оно тоже считает, что так лучше всего. Сами понимаете, мы ведь к вам охрану приставить не можем, — а так пересидите неделю-две и на квартиру свою вернетесь, к тому времени все уже нормально будет».

Ей почему-то показалось, что уж слишком настойчив этот совет. Ей его прямо-таки навязывают. Словно им — точнее, хамелеону — очень надо, чтобы она уехала. И хотя у нее с логикой всегда было не очень, она подумала, что так и есть — он потом всегда сможет сказать, что свидетель пропал, вот они и закрыли дело. Им ведь главное закрыть. А сейчас, когда она сидела в ресторане, ей казалось, что и для нее так было бы лучше, — только вот для этого уже было поздновато.

И оставалось только утешаться тем, что теперь хамелеону точно не удастся сделать то, чего он так хотел. Потому что уже была заметка и телепередача, а завтра должно было выйти такое… Она вчера с этим Сергеем из газеты минут сорок разговаривала — рассказав ему, как с ней в милиции беседовали, задавая бессмысленные вопросы, явно пытаясь подловить на чем-то, как пугали бандитами и статьей за лжесвидетельство. И отдала копию кассеты с записью того, что наговорил тот, кто ей звонил.

И он пообещал суперматериал сделать — посвященный целиком и полностью ей, красивой молодой женщине, ужаснувшейся впервые увиденной смерти и решившей, что у нее есть долг перед незнакомым ей покойником. И сказал, что снимок будет огромный — она рядом с «восьмеркой». О которой она не жалеет — потому что увиденное было страшнее, и она бы вспоминала о нем всю жизнь, если бы не сделала того, что сделала.

Ему так собственные слова понравились, что он прям затрясся. «Вот так и напишу — вкусно, да?» И она кивнула с деланным восхищением. Она так прочно вошла в роль, что ее даже от всегда ненавистного пафоса не мутило. И она не улыбнулась ни разу, слушая выспренние бредни — забыв о том, что она на самом деле абсолютно бездушна и главная ее забота — это она сама. Главная и единственная — так уж вышло.

Судя по его словам, там действительно нечто супер должно было выйти. По накалу страстей и эмоций — почище любого «Титаника», так он сказал. «Титаник» она не смотрела, естественно, — слезные мелодрамы были ей ненавистны, в них ничего не было от реальности. Но его фраза прозвучала многообещающе.

Вот об этом она и думала, когда шла домой. Поэтому и не заметила этого типа — то есть не сразу заметила. Потому что уж слишком непривычно это было — идти по улице в такую рань, да еще и думать.

Вообще вся ее жизнь из-за этой чертовой истории изменилась. Она, как правило, ложилась поздно, и вставала не раньше одиннадцати, и дни проводила бездумно, красясь, одеваясь, гуляя по магазинам и бутикам, встречаясь с кем-нибудь, слушая музыку, листая яркие журналы, не вчитываясь особенно в текст. А тут все время мысли были в голове. И даже когда гуляла, не глядела по сторонам как обычно, не улыбалась про себя, представляя, как смотрится со стороны и какое впечатление производит на окружающих, не отмечала взглядом засмотревшихся на нее мужчин, не предвкушала приятный вечер и, возможно, не менее приятную ночь с кем-нибудь из них.

Нет, теперь она постоянно думала. В основном, конечно, о приятном. О том, как фантастически смотрится ее фото в газете, и как классно она выглядела на экране, и что лучше бы надеть в следующий раз перед съемкой — а она не сомневалась, что съемки еще будут обязательно, — и какую фотографию отдать в газету для следующей статьи и в другие газеты, которые ею наверняка уже заинтересовались, просто как найти ее, не знают. Но и не совсем приятные мысли тоже, увы, проскальзывали. И все вместе напрочь забивали ее не привыкшую думать голову.