Мариус Габриэль - Первородный грех. Книга первая

Он клюет носом. Его тело расслабляется, обмякает, и он начинает постепенно сползать с жесткой полированной скамьи.

Когда мальчик шлепается на пол, прихожане, уткнувшись в носовые платки и молитвенники, сдержанно хихикают.

Преподобный Леннокс прерывает проповедь и ждет, пока его сын поднимется и снова усядется на свое место.

Чудовищность содеянного приводит Джоула в смятение. Мать даже не удостаивает его взглядом. Но на ее костлявых щеках проступают темные пятна, а плотно сжатые губы вытягиваются в тонкую полоску.

Ожидание наказания наполняет мальчика отчаянием.

Когда за ними захлопывается входная дверь, мать, словно вихрь, налетает на него. Глаза пылают гневом.

– Ты выставил своего отца посмешищем перед всеми этими неотесаными болванами и их толстыми женами! Его, служителя Господа!

Она заталкивает мальчика в угол и прижимает его лицо к стене. Он чувствует знакомый запах краски, несколько облегчающий его страдания. Джоул в полной мере осознает свою никчемность, свое бессилие.

Отец пересчитывает пожертвованные паствой деньги.

– Четыре доллара и тридцать пять центов, – с досадой говорит он. – Да, щедрость этих людишек не знает границ.

– Четыре доллара? – взвизгивает мать. – Черт бы их побрал! Порази, Господи, их благочестивые физиономии и тугие кошельки! На что же нам жить? Ждать манны небесной?

– Вечерня принесет еще меньше денег. Мать в ярости поворачивается к Джоулу.

– Почему на четыре доллара и тридцать пять центов я должна кормить еще и его? Чтобы ему лучше спалось?

– Он твой сын, Мириам.

Мать зло смеется.

– Что ж, тогда, может, пустой желудок не даст ему заснуть во время вечерней службы.

Джоул слышит, как на кухне мать готовит обед. Она приносит еду в комнату и ставит на стол. У него за спиной.

Отец читает молитву. Джоул неподвижно стоит и слушает, как они чавкают. Запах пищи наполняет его рот слюной. Он сглатывает и закрывает глаза. От голода начинает болеть живот.

После обеда мать вытаскивает его из угла.

– Ну?! – грозно восклицает она. Он не смеет поднять глаза.

– Прости меня, мама, – шепчет мальчик.

Она сует ему в руки тарелку. На тарелке ломоть хлеба и кусочек мяса.

– В подвал!

– Мама, не надо!

– Элдрид, отведи его.

Отец хватает ребенка за руку и тащит вниз по лестнице.

Возле двери Джоул начинает вырываться. Еда падает с тарелки. Из темноты подвала веет плесенью и могильным холодом. Там, в кромешной мгле, мальчику мерещутся силуэты чудовищ.

Ужас сдавливает грудь Джоула. Его глаза наполняются слезами.

– Папа, не надо!

Отец толкает его в подвал.

– Я хочу, чтобы ты понял, что значит тьма, Джоул. Чтобы ты знал, что бывает, когда оскорбляешь Господа и когда Он отворачивается от тебя.

– Папа, пожалуйста! Прошу тебя.

Дверь с грохотом захлопывается. Засов задвигается.

Мрак, мрак. Настоящий ад, о котором он столько слышал. Вокруг него мечутся какие-то тени. К нему тянутся когтистые лапы, скалятся зубы чудовищ. Он не видит их, но они все ближе и ближе.

Плача, он наваливается на дверь. Она не поддается. Джоул всем телом начинает биться о толстые доски.

Снова и снова.

Декабрь, 1959

Санта-Барбара

Она очень любила ездить на аэродром.

Обычно мама и папа брали ее туда по выходным. Всего у них было шесть самолетов, бело-красных, с надписью на фюзеляже: «Ван Бюрен. Авиаперевозки». Конечно, увидеть на аэродроме все шесть самолетов можно было очень редко. Как правило, там, в ангарах, стояло не больше двух. Остальные были в полетах.

Сама она, разумеется, уже бывала здесь тысячу раз, и все это ей порядком надоело.

Но самолеты совершали рейсы в Южную Америку, и пилоты часто привозили ей всякие подарки: маски, резные украшения, игрушки. Каждый раз, когда она приезжала на аэродром, там ее обязательно что-нибудь ждало, что-нибудь экзотическое и очень красивое.

Однажды кто-то привез ей из Колумбии маленькую черную обезьянку, но мама не разрешила оставить ее. А как-то раз Мигель Фуэнтес даже привез настоящую засушенную человеческую голову с зашитыми нитками сморщенными губами.

– Должно быть, много болтал, – заржал Мигель.

Конечно, голову мама тоже не разрешила оставить.

Мигель Фуэнтес служил у папы кем-то вроде управляющего. Он был коренастый и страшный на вид, и все его боялись; но, когда он брал ее на руки и улыбался, его глаза смешно моргали.

В этот уик-энд мама и папа не повезли ее, как обычно, на аэродром. Они поехали на новом автомобиле в Санта-Барбару.

Это был «кадиллак эльдорадо-брогам», белый с коричневой кожаной крышей, которую папа опустил. Дул теплый, наполненный ароматом соснового леса ветерок. Мама надела шарфик и темные очки. Иден и Франсуаз, ее воспитательница-француженка, устроились на заднем сиденье.

По синему небу плыли огромные белые, позолоченные солнцем облака. Приехав в Санта-Барбару, они остановились, чтобы купить мороженое. Внизу раскинулось необъятное зеленое море. По волнам прибоя скользили на серфингах мальчишки.

Потом все пошли смотреть участок. Это был просто кусок земли с росшими на нем деревьями и видневшимся за соснами морем.

Иден облизала испачканные мороженым липкие пальцы.

– А когда здесь будет дом? – спросила она.

– Скоро, дорогая. Через несколько недель уже начнут закладывать фундамент.

– А вы купите мне лошадку?

– Конечно, купим. Вот только еще немного подрасти.

– Немного – это сколько?

Подошел папа с эскизами будущего дома.

– Знаешь, чем я решил отделать ванные комнаты? Зеленым ониксом, а краны будут золотыми.

– Золотые краны – это пошло, – возразила мама. – Да и зеленый оникс – полная безвкусица. Мы же решили, что отделаем ванные белым мрамором.

– Ну а как насчет белого мрамора и золотых кранов?

– Уже лучше. Хотя тоже вычурно.

– Радость моя, – рассмеялся папа, – это ведь Калифорния, а не Европа. На дворе 1959 год. Сейчас все стараются пустить друг другу пыль в глаза.

Он закружил маму по зеленой траве. Мама засмеялась. У нее был низкий, мягкий и очень заразительный смех.

– А что такое «пошло»? – спросила Иден.

– Деньги – это пошло, – с трубкой в зубах улыбнулся папа. – Правда, за деньги можно получить все. Все, что угодно. Запомни, малышка.

Мама привезла ее в школу верховой езды Дана Кормака. У мистера Кормака было обветренное морщинистое лицо, загрубевшие руки и добрые глаза. Он сказал, что Иден уже достаточно взрослая, чтобы начать заниматься на одном из его шетлендских пони.

– Купите маленькой леди все необходимое, – растягивая слова, проговорил мистер Кормак. – Ну а там посмотрим, что из нее получится.