Дмитрий Бушуев - На кого похож Арлекин

Так змеи сбрасывают кожу, как мы сбросили свои одежды. Я с неистовой силой обнимаю твои колени, завязываю тебе глаза, приношу драгоценные дары и начинаю кормить тебя как птенца. Улыбка скользит по твоему лицу, абрикосовый сироп блестит на детских губах. С завязанными глазами ты угадал все ингридиенты и, запрокинув голову, пригубил шампанского; я нежно целую твои влажные губы, пью твое свежее, чистое дыхание и: тут арлекины вынуждены опустить занавес, потому что в зале сидят дети. Аплодисменты первой скромности.

Сейчас я могу по минутам воспроизвести в основательно пропитой памяти наши рождественские каникулы. Надо отметить, в тот волшебный вечер дуэт саксофона и флейты прервали незапланированные гости, которых нельзя по-своему не любить, потому что они были неплохими героями первого акта жизни Андрея Найтова — им были суждены только этапные роли, но они играли их с блеском. Я имею ввиду рыжую Гелку и слегка циничного Рафика в вытертых джинсах и белом пиджаке. С наэлектризованной шевелюрой и растерянным взглядом Раф напомнил мне диссидента и правозащитника откуда-то из семидесятых. Я никого не приглашал на рождественский ужин, но они поставили меня уже перед фактом своего появления. Раф завалился с двумя туго набитыми сумками со всем а-ля-картэ своего ресторана. Увидев Дениса, он присвистнул, с удивлением посмотрел на меня, потом опять на испуганного бельчонка: погрозил мне пальцем и с винным ароматом прошептал на ухо: «Это что за педушка?» — но тут же смутился и потрепал Дениса за волосы: «Привет, тушканчик! Ваше очаровательное фото я уже видел в архивах этого гестаповца». Денис настороженно рассматривал Рафика и краснел от смущения. Я разрядил паузу выстрелом из пневматического пистолета. Мои актеры вздрогнули от неожиданности. Я пригласил их на ночной пир.

Харчи из гадюшника оказались совсем неплохими. Мы собрали царский (по тем временам) стол: белорыбица с хрустящими солеными огурчиками плыла по ручейкам холодной столичной водки; медовая дыня, в которую так убийственно красиво и мягко входит широкий нож, киевские цыплята с хрустящей корочкой и даже черная икра, которую Рафик назвал браконьерской. Три бомбы «Цинандали» покачивали полными боками, мандарины пахли детством, а увенчивали стол звезды армянского коньяка. Гелка просто не могла не прийти на наш экспромт, потому что у рыжей лисы острый нюх на спиртное, она за километры чувствует полную чашу. Осыпанная снегом снегурочка прискакала в осенних сапожках, долго растирала замерзший нос в прихожей и так усердно красила губы, что на месте кукольного ротика появилось нечто, похожее на кровавую рану. Я строил ей рожи в зеркале, но Гелка была сосредоточенно-серьезной, со звонко натянутой стрункой внутри, как всегда выглядят алкоголички в период воздержания. Я обнял ее со словами: «Сейчас мы тебя обогреем, блудница». Увидев на вешалке детское пальто, она спросила:

— Чья это бедная шкурка, Андрей Владимирович? Вы стали педофилом?

— Думаю, что нет, просто у меня сегодня внеклассная работа. Его зовут Денис, и, пожалуйста, постарайся не брызгать ядом после третьей рюмки:

Бельчонок ерзал на стуле и следил за мной, точно ожидая моральной поддержки. Я подмигнул ему — и он заулыбался. Мы были с ним в тайном заговоре, наши нежданные гости ревниво чувствовали свою очевидную второстепенность. Мне, конечно, было немного неловко за своих неприкаянных друзей, но я же любил их! В конце концов, у нас было много общего — мы не были обывателями. Денис, пожалуйста, застрели меня своими руками, если я стану смотреть телепрограмму «От всей души» и читать современные исторические романы:

Да, память как игральный автомат вдруг выдает при счастливой комбинации всю проглоченную мелочь. Зачем считать эти копейки? Что из того, что жил на свете этот сумасшедший Найтов и его милый бельчонок? Что из того? Почему я так боюсь расстаться с ним, даже когда он стал просто лирическим героем? Зачем еще раз проходить сложности повествования? Боже, как бездарно проходила жизнь, и в моих зрачках остался только этот школьник с потертым портфелем: Денис, стань мной, или можно я стану тобой? Я хочу быть в тебе, спать в тебе, глубоко в твоем подсознании осознавать себя и тебя, я хочу стать просто светом любви, просто светом, просто радугой над старинным городом, где шаркают твои несуразные старые ботинки. Я и на том свете буду кувыркаться в ожидании Дениса. Я старался жить на пять минут вперед, но, может быть, секундная эйфория оргазма и есть сжатая до точки вечность? Какая, однако, дьявольская уловка, но наслаждение не только физическое. Отравленный поцелуй Демона и головокружительное, ликующее падение! Я падаю, выворачивая крылья! Ревут мотоциклы, воют полицейские сирены.

Гелка выкатила из своей толстопузой сумочки бутылку водки — жуткое рождественское войско на столе пополнилось. Я дал себе зарок не напиваться и владеть ситуацией. Рафик с хрустом выворачивал крыло у жаренного цыпленка — подумалось, что когда-нибудь и мне так же равнодушно, но с аппетитом обломают крылья. Гелла изучала Дениса и наконец разразилась пошловато-пышным тостом: «За небесного юношу с глазами оленя и за поэта Найтова, которому боги поручили увековечить это создание:» Денис зарделся, а мне было почему-то противно смотреть на гелкину рюмку, края которой были выпачканы блядско-яркой помадой.

Христос родился. И в ту ночь пришли ко мне эти некоронованные короли — Гелка с Рафиком, и Раф выглядел странно благостным и умиротворенным. Я молился о том, чтобы не превратить чудесную вечерю в черную мессу, а в ушах все звенел шепот юродивого: «А меня за содомский грех господь разума лишил:» Господь разума лишил. Если когда-нибудь литературный моралист с негодованием спросит, как у меня рука поднялась написать эту повесть, то я отвечу в простоте сердца теми же словами:

Мы пили крепкую русскую водку, вытравляли в душе дьявола химическим способом, Денис тянул через соломинку «Цинандали», и вокруг постепенно вспыхивали огни и звучали радуги. Гелка, впрочем, опять рычала над унитазом как могучее животное. Рафик прокомментировал: «Вы слышите рев раненого мастодонта из палеозойской эры,» — и стал наигрывать знакомую грустную мелодию, мягко педалируя. На полочке пианино пошло стояла рюмка водки, совсем как в декадентском кабаке. Закончив музыкальную цитату, Раф подошел к Денису, похлопал его по плечу и вымолвил почти патетически: «Веселись, юноша, во дни юности своей». Рафик имел обыкновение выдавать высокопарные цитаты, и чаще всего не к месту. Было душно, я поднял жалюзи, и в комнату вплыла огромная африканская луна. Бледная Гелка прошептала: «Боже, какая страшная луна».