Мы, твои жены и дети - Вера Александровна Колочкова

– Я знаю. Но так надо, мам. Я хочу, чтобы и все это знали. Потому что я чувствую себя неполноценным, понимаешь ты это или нет? Я будто себя не идентифицирую как личность. Вроде как я сын своего отца, а вроде как и не сын. Это внутри меня сидит, понимаешь? Сидит и болью болит! И я должен с этим сделать что-то! Всему миру объявить: вот мой родной отец! А я его сын!

Он говорил и горячился все больше, и ей в какой-то момент показалось, что заплачет сейчас. Зло, отчаянно заплачет. И так его жалко стало.

Протянула руку, взяла злосчастный листок бумаги, кивнула головой, вроде как соглашаясь сделать то, о чем он просит. А Гриша быстро продолжил:

– Мам, и ты тоже должна будешь пойти в суд.

– Зачем?

– Ну хотя бы за тем, чтобы объяснить, почему вы с папой все до конца не оформили, когда я родился. Я понимаю, что ты не хотела его ни о чем просить, не хотела ничего требовать, потому что у него другая семья была. Все это я понимаю, не думай. Но ведь если бы ты его попросила официально оформить отцовство, он бы тебе не отказал? Но ты даже не попросила. Ведь так?

– Гриш, ну что ты меня мучаешь своими вопросами? Я тебе уже сто раз говорила и сейчас могу повторить: да, мы не ходили в загс, отец не оформил отцовство официально! Да, и я его не просила об этом! Потому что он и без того был твоим отцом! Он очень любил тебя! Он был прекрасным отцом! Он все для тебя делал. Мы ни в чем с тобой не нуждались, ты рос в любви. Да, он не находился с нами изо дня в день, но его присутствие все время ощущалось, разве не так? Ведь это главное, что он любил тебя. Ну зачем тебе все это надо, сынок? Откуда в тебе эта одержимость взялась? Ты меня пугаешь, Гриша, я же знаю, что ты не такой.

– Мам, ты будто не слышишь меня. Я объясняю, а ты не слышишь.

– Да все я слышу. И все понимаю. Но и ты меня тоже пойми. Ведь может быть так, что со временем ты помиришься с папиной дочерью, и мать ее этого тоже хочет. Она примет тебя просто потому, что ты ее брат. А не потому, что ты будешь через суд доказывать это. Судебное разбирательство принесет с собой только вражду, и вы уже никогда не сможете найти дорогу друг к другу! Именно этого я боюсь, сынок!

Он смотрел на нее исподлобья. Слова ее отскакивали от него, и казалось, она даже слышит, с каким звоном они отскакивают. Вот вздохнул, посмотрел в сторону и чуть закатил глаза: мол, сколько можно ей что-то доказывать. И проговорил с тихой досадой:

– Ладно, я спать пойду. Сегодня устал как собака. И завтра еще, как назло, тяжелый день, старые долги надо сдавать. С утра надо быть в универе. Я рано уйду, а ты завтра собери все документы по списку, ладно?

Не дождавшись ее ответа, повернулся, ушел. А она так и осталась стоять, держа злосчастный листок бумаги в руках. Потом отбросила его от себя, будто он жег ей пальцы.

В эту ночь она так и не смогла уснуть. Мысли путались в голове, налезали одна на другую, образуя полный сумбур, и казалось от этого, что каждая мышца в теле напрягается болью. А может, боль эта происходила от горечи, от чувства вины. И обращалась мысленно к Ване, и просила помощи слезно: «Научи, как мне быть. Ты же всегда говорил мне, что я хорошая мать! Что умею чувствовать нашего сына, что всегда смогу быть ему опорой! А он, когда вырастет, будет опорой мне. Но вышло же все наоборот, Ванечка, милый! Плохая я ему мать! Я даже объяснить ему ничего не могу! Не авторитет я для своего сына! Вот эта девчонка, Клава, она ж вертит им, как ей вздумается! И еще неизвестно, что у нее в голове, что она ему такое внушит. Что мне делать, Ванечка, подскажи?»

И начинала тихо плакать и ждать ответа на свой вопрос. Будто и впрямь Ваня должен был что-то ответить, вразумить каким-то таинственным способом.

Нет, не было ответа. Зато обида росла. И злость на эту девчонку росла: это она Гришу баламутит! Надо же, и адвоката ему подыскала! Подсуетилась! Да кто ее просил, что она вообще о себе возомнила?

А может, ей позвонить завтра? Поговорить вежливо и спокойно? Попросить, чтобы не в свое дело не лезла?

Нет. Нельзя ей звонить, к сожалению. Гриша узнает – обидится. Да и смысла теперь нет звонить, когда процесс, можно сказать, запущен. Ничего она уже поделать не может, совсем ничего!

Или можно что-то придумать? Например, взять и спрятать все документы? И молчать, и руками разводить, как дурочка: не знаю, мол, ничего. Были документы, и нет документов. Хоть пытайте меня, а не знаю, где они!

Хотя это совсем уж глупо.

А может, больной прикинуться? Включить артистку погорелого театра, изобразить скоропостижную немощь? Пусть Гриша испугается, пусть его мысли в другом направлении заработают? Может, пока она придуривается, и пройдет у него этот невроз. А как еще назвать по-другому, что с ним сейчас происходит? Будто вся его жизнь зависит от того, признают его официально наследником или нет.

Мысль хорошая, конечно. Только артистка из нее никакая, и Гриша сразу догадается, что она его обманывает. И перестанет ей верить. Она ведь никогда его не обманывала. Никогда и ни в чем. Всегда говорила правду.

Так и перебирала мысли всю ночь, как мелкие жемчужные бусинки. И ни одна мысль на ниточку не нанизывалась, бусинки рассыпались меж пальцев, убегали в разные стороны. Уставала их собирать, опять начинала плакать. И всхлипывала, и пришептывала едва слышно:

– Ваня, Ванечка, помоги. Подскажи, что же мне делать? Я ведь тебе обещала, что не побеспокою твою семью никогда и ничем. Но я ж не виновата, что все теперь так получается. Не виновата, не виновата… Прости.

И понимала, конечно же, что Ваня ее не винит. Но заниматься уничижением, обвинять себя было так сладко! И просить прощения сладко! И плакать сладко. Будто он и впрямь сейчас ее видел и слышал, и жалел, и любил, и понимал.

Утром Гриша глянул на ее опухшее от ночных слез лицо, пробормотал с удивленной досадой:

– Мам, ты чего? Не надо