(не) Моя доярушка - Анастасия Боровик

— Алина, у меня козел Марко. Настоящий белый козел — животное. Я так его назвала. А с Марко мы… просто расстались.

Девушка замерла, а затем издала смешок, и мы обе залились смехом.

— Боже, надо было сразу объяснить! — вытирая слезы, сказала Алина. — Я-то думала, ты ещё с ним… А оно вон как. Я же с того дня больше ни с кем не поддерживала связь.

— Я подумала, что ты с Марко теперь, а оказывается, — я кивнула в сторону Бори, — я за вас рада.

— Да, Борька долго добивался, а я сдалась, — улыбнулась она. — Весной свадьба. Приходи. Будет в деревне, так что деда и козла бери.

— Я так рада за вас! — я неожиданно почувствовала, как глаза наполняются слезами. — Но козел пусть дома сидит.

— Знаешь, он казался мне таким грубым. Всё должно было быть только по его правилам. А потом я привыкла, доверилась… И так легко стало — знать, что за его плечом можно спрятаться. Даже готовить научилась, как Боренька любит. Ой, ну по мне заметно, — махнула рукой девушка.

Я смотрю на неё и не могу поверить, что эта девушка — та же самая, что и летом. От неё исходит столько добра и радости. Может, это правда, что хорошего человека должно быть много?

Боря посигналил, и Алинка, встрепенувшись, торопливо обняла меня.

— Машенька, обязательно увидимся. Мы на Новый год тут, заходи.

Я кивнула, махнула им вслед и зашагала к магазину по промерзшей дороге. Этот серый, почти бесснежный декабрь вдруг перестал казаться таким унылым. Глянула на низкое свинцовое небо, где серые тучи плотно сомкнулись, и, не сдерживаясь, прошептала:

— Спасибо тебе... — мое дыхание превратилось в маленькое облачко. — За то, что сделал этих людей счастливыми, помог им найти друг друга.

Я сделала паузу, сжимая в кармане тот самый брелок-мандаринку, которую так и продолжала носить.

— А для меня сотворишь чудо?

И будто в ответ — первая снежинка. Потом вторая зацепилась за ресницы. А через мгновение небо разрыхлилось белыми хлопьями, пушистыми и неторопливыми, точно кто-то сверху осторожно вытряхивал подушку.

Я засмеялась, подставив ладони, и почувствовала, как по щекам текут слезы, смешиваясь с тающим снегом.

— Спасибо... — прошептала я, и это было больше, чем просто слово. Это была молитва, благодарность и обещание верить. Что бы ни случилось, я не одна. И где-то там, за этими тучами, он действительно меня слышит.

— Ты всегда попадаешь прямо в сердце...

Глава 27

Иду я до магазина уже в волшебном настроении, периодически даже подпрыгиваю от радости. Снег всё продолжает идти, мягко ложится на ресницы и тает на щеках. Захожу, покупаю хлеба, а на обратном пути не удерживаюсь — плюхаюсь на чистый участок у дороги, где летом расстилается поле. Размахиваю руками-ногами, смеюсь и вывожу ангела, как в детстве. Тесемка с хлебом лежит у меня на груди, а я, запрокинув голову, смотрю в белое небо, чувствую, как холодные крупинки щекочут кожу.

— Маш, вставай, простынешь же, — раздаётся знакомый голос с дороги.

Я прикрываю глаза, делаю вид, что не слышу, но через мгновение над собой вижу Игоря. Он поднимает тесемку, потом наклоняется, берёт меня за руку и тащит вверх, отряхивает снег с моей спины и рукавов.

— Ну нашла где валяться. Земля-то холодная, совсем себя не бережёшь, — ворчит, отряхивает меня со всех сторон. Брови хмурит, точь-в-точь как его бабка Катька, когда сердится.

Останавливается, смотрит на меня, поправляет на мне платок и спрашивает:

— Чего молчишь? Можешь хоть слово скажешь?

Я вздыхаю, забираю тесемку и иду дальше, не глядя на него.

— Маш! — догоняет, что шаги по снегу хрустят. — Я в армию иду… а потом, может, по контракту…

— Иди. Удачи тебе.

— Маш, ну ты это… Маш, погоди! Ну прости меня… — голос дрожит. — Знаю, плохо поступил. Ты ж понимаешь, как я себя корю всё это время… И тогда… тогда тоже… когда в первый раз с тобой расстался…

Останавливаюсь, поворачиваюсь. Смотрю спокойно.

— Прощаю тебя, Игорек.

Разворачиваюсь — и снова в путь. А он замирает, словно в землю врос. Видно, не ожидает. Да и чего злиться? Уже всё давно отпустила.

— Маш… так быстро? — наконец выдавливает.

— Господь сказал: убогих надо прощать, — кричу через плечо.

— Ну ты сама-то чего? — бежит следом. — Всё ждёшь свою Италию? Вон как исхудала, лица на тебя нет... Бабка только и причитает, что ты вообще собралась в монастырь идти. А Марко твой где? Сбежал, даже не разобравшись. Ты ради кого себя мучаешь?

Резко оборачиваюсь, сверлю взглядом.

— Игорек…

Он сразу смолкает, руки разводит.

— Да, прости… знаю, виноват.

— Отстань, иди куда шёл. С Богом!

— Маш… — голос срывается. — Может, я тебя до сих пор люблю… Вот здесь, — стучит кулаком в грудь.

— Разлюби.

— А можно я на Новый год к вам загляну?

— Нет.

— А я всё равно приду! Хочу тебя ещё раз увидеть перед отъездом…

Я продолжаю идти, игнорируя его. Парень шагает рядом, размахивая руками.

— Ну хочешь, я ему скажу, что соврал? Что не хотел, чтоб ты ему досталась…

Резко останавливаюсь. Он в меня носом утыкается.

— Игорь, — говорю тихо, но чётко. — Ничего не надо. Что было — то прошло. Я тебя простила и отпустила. И ты живи дальше. У тебя всё получится. Ты меня не любишь — если бы любил, не делал бы так больно. Пока, бабушке привет.

Разворачиваюсь — и шагаю прочь.

— Машка! — не сдаётся. — Я, может, только когда потерял, понял, какая ты баба хорошая. Выходи за меня!

Смеюсь, не оборачиваясь, кричу в ответ:

— Поздно спохватился, я-то теперь знаю, какой ты бываешь нехороший.

Да уж, вот это день. Интересно, кого ещё встречу из прошлой жизни? Приближаюсь к дому и не могу поверить своим глазам. Стоит мой Николай Степанович, а козёл его тянет за полушубок, да ещё и рогами подталкивает, словно погоняет.

— Отстань, Марко. Не пойду к ней. Это ты со своей козой с ума сошёл, решил, что все должны жениться. Мы уже старые, нам не до этого, — ворчит дед, отмахиваясь.

Козёл отходит, подбирает с земли охапку сена и суёт деду в руки.

— И чё, думаешь, если я ей это сено скормлю, она сразу, как твоя коза, всё простит?

Подхожу ближе, руки в боки:

— Дед, у тебя тут что творится?

Козёл мне в ответ: «Ме-е-е!» — и снова легонько бодает старика. А я гляжу вдаль — баба Катя маленькой фигуркой семенит, платок набекрень. Спотыкается, но продолжает быстро идти.

— Опять поругались?

— Ой, да ну эту