Акт бунта - Калли Харт

О, боже. Это не то, что я представляла себе, когда решила появиться в Бунт-Хаусе. Однако я заинтригована своей собственной новообретенной храбростью и никак не могу просто уйти отсюда сейчас. Поэтому просто делаю это. Гладкое, полированное дерево приятно холодит мою кожу, когда я приподнимаюсь, чтобы присесть на самый край комода.

Короткий проблеск одобрения мелькает в глазах Пакс. Он ждет, пока я устроюсь на комоде, а затем крадется вперед, словно хищник, охотящийся на свою жертву.

Его спортивные штаны скандально низко сидят на бедрах. Достаточно низко, чтобы я могла сказать, что на парне нет нижнего белья. Но я уже знала об этом, не так ли? И просто притворялась, что не замечаю растущую выпуклость в его штанах, но отрицать это больше нельзя, потому что я вижу очертания его члена. В деталях. Ствол и гребаную головку, и с каждой секундой эрекция становится все больше.

Дерьмо.

Пакс буквально самое горячее существо, которое я когда-либо видела. Его голова выглядит свежевыбритой. Он пахнет дождем и ненастными летними ночами. Черты его лица такие яростно мужественные, скулы гордые, линия подбородка такая острая, что об нее можно порезаться, и я не могу отвести взгляд. Никогда не могла отвести от него взгляд. Моя затяжная одержимость им была и остается моим благословением и моим проклятием. Самый сладкий рай и самый горький ад.

Парень улыбается, его губы многозначительно приоткрываются, и сильная дрожь пробегает по всему моему телу. Почему такая улыбка так опасна? Знает ли он, что может уничтожить целые цивилизации своим безжалостным ртом?

— Ладно, Файер. Раздвинь свои ноги для меня.

— Зачем?

— Затем что у меня в руке фотоаппарат, а ты моя муза. Что в этом такого?

Делал ли он это раньше с другими девушками из академии? Есть ли где-нибудь в ящике стола стопка фотографий других муз, которые с радостью раздвигали перед ним ноги? Я бы спросила, но, честно говоря, не хочу знать ответ на этот вопрос.

— Что ты собираешься делать с этими фотографиями, если я это сделаю? — спрашиваю я.

Пакс определенно выглядит зловеще.

— Разве это имеет значение? Если ты не боишься меня, почему боишься того, что я могу сделать с несколькими фотографиями?

Какой хороший обратный аргумент. Конечно, мне следует бояться того, что он планирует с ними сделать. Я была бы не в своем уме, если бы не беспокоилась. Но перед моими глазами мелькает наихудший сценарий: он расклеивает их по всей школе. Все их видят. Директор Харкорт видит их. Она показывает их моему отцу. Парни из Бунт-Хауса уже вытворяли подобное дерьмо раньше. Вполне возможно, что Пакс сделает миллион копий этих фотографий и расклеит их по всему Маунтин-Лейкс к завтрашнему утру. Но… каким-то образом… мне, блядь, все равно.

Я раздвигаю ноги.

Пакс шипит сквозь стиснутые зубы.

— Иисус, блядь, Христос. — Парень отступает назад, сверля взглядом самую интимную часть моего тела, странный румянец пробегает по его шее, и я чувствую себя невероятно живой. Даже более живой, чем в тот раз, когда очнулась из мертвых и обнаружила, что он тяжело дышит надо мной, весь в моей крови, прямо перед тем, как ушиб мне ребра. — Не двигайся, — рычит он. Подняв камеру, подносит ее к лицу и смотрит в камеру.

Никогда раньше я не оказывалась в таком положении; не уверена, что с собой делать. Прятаться кажется хорошим вариантом, но к черту это. Я уже зашла слишком далеко. С таким же успехом могла бы довести это дело до конца. Я смотрю прямо в объектив камеры, отказываясь даже моргать.

— Черт, — шепчет он.

Звук открывающегося и закрывающегося затвора слышен даже сквозь грохот хэви-метала. Парень делает еще три снимка, подходя ближе, а затем приседает, чтобы сделать еще один под более низким углом.

А потом Пакс делает то, что останется в моей памяти до конца гребаных дней: он опускает камеру. Затем подходит ко мне, прямо между моих ног, кладет ладони на мои бедра, скользя ими внутрь, и раздвигает мои ноги настолько, насколько это возможно. Мое сердце бешено колотится, когда тот наклоняет голову, чуть пригибаясь, поджимает губы и выпускает изо рта струйку слюны… которая приземляется прямо на мою киску.

Он удовлетворенно хмыкает, глядя на слюну, которая медленно стекает по моим половым губам, теплая и влажная, и… Святое гребаное дерьмо, что происходит прямо сейчас?

Пакс смотрит на меня из-под полуприкрытых век, внимательно наблюдая за мной, пока скользит рукой вверх, вверх, вверх по внутренней стороне моего бедра, затем прижимает ко мне подушечки среднего и безымянного пальцев, растирая влагу, которую он оставил там, по всей моей плоти.

Святой…

…ад…

О…

…мой…

Бог…

Еще неудовлетворенный своей работой, он раздвигает меня, вдавливая в меня пальцы, втирая свою влагу в мою влагу…

Блядь. До сих пор я даже не осознавала, что промокла насквозь.

А я действительно влажная.

— Похоже, тебе не нужна моя помощь, — хрипло произносит Пакс.

Ошеломленная, совершенно потрясенная происходящим, я могу только покачать головой. Впиваюсь ногтями в край комода, когда парень, злобно ухмыляясь, находит мой клитор и начинает тереть его.

— А-а-а! О боже мой!

Пакс наклоняется еще ниже, изгибаясь надо мной, пока его губы не оказываются в опасной близости от того, чтобы коснуться моих.

— Ты пришла сюда потрахаться, Файер? — шепчет он. — Думаешь, один поцелуй на больничной койке дает тебе право на это?

Затем рукой находит мою. Он направляет ее к своему члену, заставляя меня обхватить его, сомкнув пальцы вокруг его твердой длины.

Испуганный вздох вылетает из моего рта. Я прикасалась к нему на вечеринке, в лесу. Кажется, да. Все, что произошло с той ночи, как в тумане. Однако об этом невозможно забыть. Мои пальцы не нуждаются в дальнейшем поощрении. Я крепче обхватываю его плоть, сильно сжимая, и улавливаю легкую дрожь, которая пробегает по телу парня.

— Тот поцелуй ничего мне не дает, — выдыхаю я. — Но у меня такое чувство, что ты все равно хочешь отдать мне это. — Я впиваюсь в него ногтями сквозь ткань его спортивных штанов, и Пакс обнажает зубы. Однако не убирает мою руку.

— Осторожнее, Файер. Ты хоть представляешь, что делаешь?

Нет. Я понятия не имею, что делаю. Но разберусь в процессе, если понадобится. Я слишком долго ждала этого. И здесь, в спальне Пакса, с его мозолистыми пальцами, исследующими самые интимные части моего тела, умело пробуждающими меня, заставляющими меня ожить… Я действительно чувствую себя живой. И не чувствую, что умираю. Я не хочу умирать, и облегчение, которое