Эдна Фербер - Вот тако-о-ой!

– Я?

– Ну конечно. Ты говоришь так, словно ты-то сама не в счет. А твоя собственная жизнь? Существует уйма вещей, которые могли бы и тебя сделать счастливой.

– Да, моя жизнь не идет в счет. Я буду жить только для Дирка. Со всем другим я покончила. О, это вовсе не значит, что я разочарована в жизни, или чувствую себя побежденной, или что-нибудь в этом роде. Я просто хочу сказать, что я начала свою жизнь с ложными идеями. Теперь я вижу, в чем мои ошибки. И я должна уберечь Дирка от таких ошибок.

Тут Огаст Гемпель, раскачивавшийся на своем стуле и пристально глядевший на Селину, пока она говорила, принялся с отсутствующим видом рассматривать в окно своих серых.

Спустя некоторое время он заговорил, и речь его походила не на возражение или уговоры, а скорее на размышления вслух.

– Это, мне кажется, не наилучший способ исправлять ошибки. Каждый их делает сам и по своей воле. И смешно думать, что вы убережете кого-нибудь от его собственных проступков и просчетов.

После этой тирады он тихонько засвистел сквозь зубы и забарабанил согнутыми пальцами по столу.

– Смысл жизни, творческий труд, красота! – Селина говорила страстно, стремительно, не останавливаясь, – Я думала когда-то, что стоит захотеть этого, хотеть сильно и с верой – и оно придет. Надо только ждать и стараться жить как можно лучше, зная, что красота – вот она, близко уже. И тогда она придет. Так я думала. А теперь думаю иначе.

– Красота, – тихонько повторила Юлия, в простоте души предположив, что эта изможденная жалкая женщина сетовала на то, что она некрасива.

– Да, красота. Все, что ценно в жизни, все вместе я называю красотой. Ярко освещенные прекрасные комнаты. Сладкий отдых. Красочность. Работа. Книги. Музыка. Картины. Люди – всякие люди. Труд, который вы любите. И возможность расти, расти самому и видеть, как на глазах растут другие.

Вот что я называю красотой. И я хочу, чтоб все это было у Дирка.

Юлия кивала и поддакивала с умным видом, который принимают обыкновенно, когда не понимают ни слова из того, что сказано. Огаст Гемпель прокашлялся.

– Думаю, что я понял, к чему вы стремитесь, Селина. То же самое я чувствовал по отношению к Юле. Я хотел, чтоб у нее было все самое лучшее. И она это получила. Стоило бы ей захотеть луну с неба – и ее она бы получила.

– Никакой луны я не получала, Па, ничего подобного.

– Потому что не просила никогда.

– Ради Бога, – взмолилась наконец Юлия, – довольно разговоров, надо делать что-нибудь. Каждый, у кого есть хоть немного денег, может иметь и книги, и свечи, и работу, может глядеть на картины, сколько его душе угодно, если в этом все дело. Так будем же действовать! Па, ты уже, наверное, все взвесил и у тебя есть какие-то соображения. Пора нам услышать, что ты придумал.

Огаст Гемпель помолчал перед тем, как подать реплику:

– Если вы хотите посвятить всю свою жизнь тому, чтобы ваш мальчик был счастлив, то вы не такая умница, какой я вас считал. Вы попытаетесь жить его жизнью за него, так, что ли?

– Я не собираюсь прожить его жизнь за него; я хочу его научить жить так, чтоб его жизнь была полноценной, имела смысл.

– И вы думаете достичь этого, спасая его от Сенного рынка? А что, если это – его естественное место, где он найдет себя? Почем вы знаете? Обезьянничать в жизни не годится. Я каждый день отправлялся на скотопригонные рынки, входил в загоны для скота, беседовал с погонщиками, скотоводами и покупателями. Я могу на глаз определить вес свиньи и цену ей, и быка тоже. Мой зять, Майкл Арнольд, просиживает в конторе целый день, диктуя деловые письма и официальные бумаги. От его костюмов никогда не несет запахом скотного двора, как от моих… Я ничего не хочу сказать о нем худого, Юлия… Но бьюсь об заклад, что мой внук Евгений, – он выговорил это имя так, что видно было, как оно ему не нравилось, – Евгений, если он вообще будет заниматься делами, когда вырастет, – не станет и близко подходить к скотным рынкам. Его контора, ручаюсь вам, будет, к примеру, на Мэдисон-стрит, с видом на озеро, в каком-либо из новых домов. Вы будете отмахиваться от нашего дела с отвращением и не будете знать его.

– Не обращай внимания, Селина, – вмешалась Юлия. – Он сел теперь на своего конька. Старые скотные рынки!

Огаст Гемпель откусил кончик сигары.

– Я не поменялся бы с Майком, о нет.

– Пожалуйста, Па, не называй его Майком.

– Ну, Майклом. Не поменялся бы даже за десять миллионов. А мне как раз теперь десять миллионов очень бы пригодились.

– А мне думается, – заметила весело Селина, – что ваш зять, мистер Арнольд, в вашем возрасте будет рассказывать Евгению, как он в старые времена тяжело трудился в конторе, что как раз над скотным рынком, совершенно так, как сейчас рассказываете вы.

Огаст Гемпель добродушно засмеялся.

– Возможно, возможно! Потом он вернулся к делу.

– Вы хотите дренировать свой участок и разводить великолепные овощи, Вам надо взять в помощь человека, который знает толк в этих вещах, а не этого Яна или Вана, которого мы видели в поле. Потом – новые лошади. Телегу.

Он сощурил лукаво глаза, и от них побежали лучики морщин во все стороны.

– Я держу пари, что недалек день, когда вы, фермеры, будете приезжать со своими продуктами в город в больших автомобилях, которые домчат вас туда за час. Лошадь выходит из употребления. – Потом добавил: – Лошадей я вам добуду. За гроши. На скотопригонном рынке. – Он вытащил чековую книжку и вечное перо и стал писать, положив книжечку на колено. Потом вырвал чек и протянул Селине.

– Для начала.

– Ну вот, наконец-то мы перешли от слов к делу! – воскликнула Юлия с видом победительницы.

Но Селина не взяла чек. Она сидела так же тихо в своем углу, сложив руки на коленях.

– Это будет неправильно, – заметила она.

– Неправильно? Почему?

– Я могу взять эти деньги у вас только взаймы. На этих условиях – возьму, потому что мне без них не обойтись. Но через пять лет – или шесть – я их вам выплачу. Я хочу дать вам… – она не знала слова «вексель», – расписку, что деньги взяты взаймы и что я их обязана выплатить. Ведь так будет правильно, не правда ли?

– Отлично, – ответил Гемпель, снова вынимая свое перо. – Это по-коммерчески.

Усиленно сохраняя серьезность, он что-то нацарапал на клочке бумаги.

Через год, за который Селина успела узнать много вещей, между прочим познакомиться с математическими расчетами не теоретически, а на практике, научилась разбираться с простыми и сложными процентами, она пришла раз к Огасту Гемпелю, полусмеясь, полуплача, с этим самым клочком бумаги в руках.

– Вы ни словечком не упомянули о процентах, какой дурой вы должны были меня считать тогда!