Вне правил - Анель Ромазова

Пячусь. Это ну как бы, ебать, как страшно.

Милая бабка в цветастой косыночке. В платье, от которого полюбе, несет нафталином. Блядь, я — то откуда про нафталин знаю. Я его не то, что в глаза не видел, ни разу не нюхал. И не хочу.

А еще не хочу, получить дыру промеж рог на размер пули.

Сиди в бане не высовывайся, целее будешь.

Ретируюсь обратно, пока она не доскакала. Хватанув под печкой железную палку буквой «г». Я хуй знает, что это за приспособа. Но очень годная вещица, особенно прекрасно, если ее просунуть в ручку двери и заблокировать вход изнутри.

Приложившись затылком к стене, вообще, перестаю что-то понимать.

= 3=

Бабка сидит на обрубке толстого дерева. Я неотрывно слежу за ней в оба глаза и мысленно прощаюсь с уретрой.

Сенсация — достойная первых полос всех новостных лент и тайных чатиков.

Натан Мерехов, в прошлом, неутомимый жеребец, подсматривает за старой бабкой в бане. Приставку «из» любопытное общество не заметит. «Из» или «в», в целом, похуй. Позорно уже то, что я за бабкой безотрывно слежу.

Но она с ружьем, а старческий маразм выел ей мозг и превратил в бездушную машину для убийств.

Сначала пес, а я следующий в списке. Не удивлюсь, что она сама курицу укокошила, а на собаку сперла. Ищет себе оправдание, что б совесть не мучила.

Меня приложит, объявив антихристом. Блядь, сука, у меня еще татуха вокруг шеи на итальянском.

Nessun rimpianto, nessun rimorso..

Переводится как — ни сострадания, ни сожаления, ни боли.

Сейчас сильно сожалею, что три года назад ее набил. Вряд ли, успею вякнуть про смысл до того как, столетний бабушатник сделает из моего черепа копилку.

Взъерошив волосы, с откровенной злобой вглядываюсь в пошарканную оконную раму. Вдавившись взглядом глубже в, заржавевший гвоздик, почти неразличимый по цвету с самой, потемневшей от времени и сырости, деревяшки, осеняюсь догадкой, что он ее и держит.

Курсирую по всему квадрату и насчитываю четыре таких же закрепы.

Буду вести с бабкой переговоры, через окошко в своем бункере. Начнет палить, пиздану, что я в домике. Мой оторопевший мозг, не справляется с объемом поступающей в него информации.

Это какая — то хуйня! Анрил!

Комон! Прием! Все, кто меня слышит! База ответьте!

Верните меня в привычную среду обитания, тут я загнусь от передозировки мочи в организме.

Пожалуйста! Умоляю! ХЕЛП!!!

Раздумываю, припасть на колено и воззвать к небесам, но. Я мужик и не плачу. Слезы на моих глазах, можно увидеть, только когда на улице ветрено.

Интересно, можно себе внушить, и перестать, сука, хотеть ссать?!

Нет? Отлично.

Все! Поныли, возвращаемся к плану.

Пока вооруженный боевик в цветастой косынке не смоется. Ни поссать, ни попить, ни тем более порыскать в доступном радиусе по двору и поискать, чем раскурочить цепь — задача невыполнимая.

Отковыриваю поочередно все гвозди, найденной под лавкой железкой и тихо, не создавая лишнего шума, снимаю легкую раму.

Проветриваю ноздри в образовавшуюся форточку. Что ей крикнуть, в зуб не ебу. Трусы снять, на веник повесить и помахать? Объявить временную капитуляцию, выставив наружу флаг. Они у меня, как раз белые, от СК. Считай знак, что я готов к мирным переговорам.

Ржу, представив бабкину сморщенную физиономию. Тут, как бы, идет двоякое разветвление событий. Трусы высунутые в форточку, автоматом делают из меня извращенца. Потом докажи ей, с простреленной башкой, что так я хотел наладить контакт.

Затея отметается, как потенциально опасная для здоровья.

Хмурю брови, на раздражающий для слуха звук.

Скрипя педалями, к охраняющей меня горгулье, подкатывает ОН.

Что за лев этот тигр!

С таким видом, что он сидит не на ржавом велосипеде, а на Бугатти Веерон. Я б на его месте пристыженных глаз от земли не отрывал. А он нет, не то что первый — парень на деревне, а сам альфа.

Тесновато становится.

В выгоревшей мастерке и трико.

Сцука!

На нем еще и шлепанцы резиновые с теплым носком. Если застряну в этой клоаке, обязательно поинтересуюсь, кто ему первосортный лук подбирал. Меня такое, под страхом смерти, не заставишь носить. Поинтересуюсь, чисто поржать.

— Ба, а ты чего тут ружьем на солнцепеке сидишь? — дунув сишку, пускает дымок в ясное небо. Экология и собственные легкие нас не заботят.

Вслушиваюсь, растопырив оба уха.

— Сторожу. Рекс опять куру порвал, душегуб проклятый! Я его воспитываю, значит палкой, а тут глядь… а он шастает по двору. Морда наглая, кирпича просит, — резюмирует бабка.

Достала обзываться. То пес, то морда наглая. Я тебе, что плохого сделал?

— Ба, так ружье ж не заряжено, кого ты им пугать — то собралась?

Вашу мать!

Ведьма старая на понт меня взяла.

— Заряжено — не заряжено, этот — то… больно модный деру, как дал и в бане забаррикадировался. Ниче. коли в штаны наложил от испуга, так и постирать есть где.

Опустим промежуток, где я скриплю зубами.

— Я Яську со смены привез и до Антона съездил, насчет соломы для скотины договорился.

— Молодец, Захар, — хвалит она свое сатанинское отродье, переключаясь на инструктаж, из которого делаю выводы, что у них неподалеку целый контактный зоопарк, — А свиньям дал? Я им там запарила, еще вчера с вечера.

— Дал, дал и на улицу в загон выпустил.

Ничего себе, а патлатый хмырь, прям душка. Бабулина гнилая ягодка. Грудь колесом от собственной значимости. Сияет, как начищенный тазик, висящий за моей спиной.

— Я вот думаю, думаю, — резко вздыхает его престарелая родственница, всплескивая обеими руками. Хлопает по коленям. Я жду, что от нее, как даст вверх пыль столбом. Выбесила. Из уважения к возрасту, про песок не упоминаю. — Пропадет, девка, чует мое сердце, ничего у нее не получится, только еще больше бед на себя накликает, да и нас заодно под монастырь подведет. Ой, беда будет, беда, — распаляется прогнозами, выставив указательный палец кверху.

Беда будет. Беду я вам всем гарантирую.

Яся? Кто такая Яся? Судя по всему секта, действует по ее указанию.

Черт! Яся — это же девчонка с заправки.

— Ба, не начинай. Домой пошли, там уже дед тебя обыскался. За Ясей я присмотрю. А этому городскому деваться некуда, я ж ему цепь, что Борьку быка нашего привязывали, на ногу надел. Не сбежит.

Конечно, хули над бессознательным телом не поизмываться. Делаю пометку — втащить этому хмырю и оделить зубы от десен. Чтобы всю оставшуюся жизнь, с закрытым ртом улыбался.