Кровь, которую мы жаждем. Часть 1 - Монти Джей

Я всасываю собственную кровь в горло, чтобы утолить жажду, глотаю снова и снова, чтобы оставаться спокойной. Крови так много, что вкус теряет свою горечь и становится сладким.

Как конфета.

Моя мать сейчас стоит передо мной — ну, в основном перед дверцей шкафа. Единственный человек в комнате, который знает, что я здесь и тихо прячусь внутри. Она опускается на колени, смотрит прямо в щель в двери, неосознанно устанавливая зрительный контакт со мной.

Никогда не видела ее такой.

Такой испуганной. Такой сломленной.

Она всегда была ярким примером сильной матери-одиночки. Биолог, работающая полный рабочий день, удостоенная наград, которая никогда не позволяла тому факту, что она женщина, помешать ее успеху. Она требует совершенства от себя, а иногда и от меня. Но она всегда знает, как переступить черту. Быть заботливой, опекающей и материнской, но в то же время подталкивать меня к тому, чтобы быть лучшей.

Как я смогу понять, что такое лучшая версия себя без нее?

Рыдание пытается вырваться из моего рта, но я мучительно запихиваю его, закрывая рот маленькими ладошками, так как слезы продолжают падать, не собираясь останавливаться. Она сидит и смотрит на меня, пока ее губы не начинают шевелиться, беззвучно произнося.

— Я люблю тебя, Скар. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя.

Она повторяет это снова и снова. Тихое обещание. Уверенность. Надеясь, что она сможет сказать это столько раз, что я никогда не забуду, каково это — быть любимым ею. Она надеется, что сможет сказать это столько раз, что это останется на всю жизнь. Чтобы даже если буду без нее, я никогда не остался без ее любви.

Знаю, что она меня не видит и не слышит, но я протягиваю к ней руку. Я хотела бы быть больше, хотела бы быть сильнее и проглотить свой страх, чтобы защитить ее, но я просто не могу двигаться.

Я просто не могу...

— Мне всегда нравилось, какая ты вздорная, Фиби, — ворчит он. Глухой звук его ботинок, стучащих по полу, заставляет меня вздрогнуть. Мои затуманенные глаза улавливают блеск чего-то блестящего в лунном свете, но прежде чем я успеваю понять, что это, уже слишком поздно.

Одна большая рука тянется вперед, снова опускаясь на ее волосы. Только на этот раз он не бросает ее на землю. Генри подхватывает ее и прижимает к своей большой груди. Моя мама падает на него с гулким стуком.

Мои руки пытаются закрыть уши, когда она начинает кричать,но пронзительные отголоски ужаса проникают сквозь мои маленькие руки. Он звенит в моей голове, погружается в мои вены, отпечатывается в моей душе, чтобы каждый раз, когда я буду закрывать глаза в будущем, я слышала только крики моей мамы. Ее страх. Ее печаль.

Не заметила, что закрыла глаза, может быть, потому, что темнота спокойнее того, что происходит передо мной. Неизвестность безопаснее.

Какая-то часть самосохранения внутри меня знала, что я не выживу, наблюдая за тем, что он собирается сделать. Я и так теряю себя в этот момент; вид чистой агонии на ее лице разрушит меня полностью, и я никогда не смогу выйти из этого шкафа.

Я сжимаю голову между ладонями до боли. Мои уши пульсируют от давления, но я все еще слышу ее, слышу его — его ритмичные всплески дыхания, вырывающиеся из легких, шорох его тела, борющегося с ее телом. Неважно, как сильно стараюсь, я в плену пыток моей матери.

Она неосознанно предоставила мне место в первом ряду перед финалом своей жизни.

Клянусь, я чувствую, как с каждым криком от меня откалываются частички. Раньше я была хрупким стеклом, стоящим на полке, нетронутым и в первозданном состоянии, но теперь моя полка грозит рухнуть подо мной. Каждый высокий крик раскалывает меня, снова и снова. Проходит несколько секунд, и от меня на полу остаются лишь осколки стекла.

Должны пройти часы, а может, это всего лишь несколько томительных минут. Все, что я знаю, это то, что пот начал пропитывать мою пижаму, и я наконец-то могу отгородиться от шума. Звук моего собственного сердца настолько мощный, что он перебивает крики.

Я ослабляю нагрузку на уши, мои чувствительные барабанные перепонки улавливают малейшие звуки. Они болят и вздрагивают, готовые отпрянуть от очередного крика.

Но ничего не происходит.

Крики прекратились, их сила полностью иссякла. Не слышно ни приглушенного стона, ни неловкого ворчания. Они остановились. Совершенно несуществующие.

Тишина, какой я никогда не знала прежде, висит в воздухе, такая плотная, такая осязаемая, что я чувствую, как ее тяжесть давит мне на грудь. Мои плечи. Всю верхнюю часть моего тела. Это тишина, которая цепляется за могильные плиты и дышит вместе с ранним туманом теплым утром.

Она не похожа на ту тишину, которую я ощущаю в лесу за домом, или на ту, в которую я погружаюсь, когда кормлю змей. Нет, это форма покоя. Под пологом изумрудно-зеленых сосен я не чувствую ничего, кроме спокойствия. Лес — это тишина, наполненная крошечными шорохами, которые многие никогда не слышат.

Не совсем так.

Я не виню их, вы не замечаете, пока действительно не потратите секунду на то, чтобы прислушаться, почти приложив ухо к влажной земле и ожидая. Шелест листьев, когда ветер шепчет секреты. Сверчки и лягушки перекликаются. Щелканье веток, крики птиц. Даже сами деревья, кажется, пульсируют от вибраций.

Это не тишина в лесу.

Это абсолютная тишина. Все звуки поглощены, как будто шум провалился в пустую черную дыру.

Это смерть. Я не могу дышать. Знойная жара, поглощающая меня в этом чулане, похожа на инферно и мое горло сжимается, отчаянно требуя воздуха, облегчения.

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, умоляю кого-нибудь, кого угодно.

Верните крик.

Знаю, что несколько минут назад я просила в своем собственном разуме прекратить это, но я не имела в виду это. Нет, никогда так. Будь осторожна в своих желаниях, верно? Это вселенная преподносит мне урок? Учит меня, что желания имеют последствия?

Пожалуйста, кто-нибудь, верните крик обратно.

Хочу кричать эти слова во всю мощь своих легких. Я хочу разразиться этой молитвой на весь мир — может быть, если я буду достаточно громкой, я