Белинда Джонс - Летим в Лас-Вегас!

– Да, разумеется, но…

Тяжело с людьми, которые не понимают самоуничижительного английского юмора.

– Знаешь, у меня есть старший брат. Он – хороший художник, по-настоящему хороший, Мне всегда нравилось рисовать, но в юности казалось, как и тебе, что это бессмысленно: такого таланта, как у брата, у меня нет, перегнать его не получится, а прослыть неудачным подражателем неохота. Поэтому я занимался тем, что брату не давалось: спортом и наукой. И в результате стал аквариумистом. Но с годами я кое-что понял. Мне нравится моя работа, потому что она бескорыстна. Мне нет нужды зарабатывать на жизнь; я не стремлюсь к признанию, не хочу никому ничего доказывать – просто занимаюсь тем, что мне нравится.

Я тупо смотрю на его шевелящиеся губы. Вот и суди о людях по внешности! Можно ли было ожидать такого красноречия от человека, полжизни проводящего в обществе рыб? Чувствую себя дурой – знакомое чувство и очень неприятное.

Будь здесь Иззи, Финну не удалось бы меня озадачить. Начать с того, что Иззи ухохоталась бы над его увлечением живописью. Для нее не существует ни рефлексии, ни сопереживания. Наши с ней задушевные разговоры происходят обычно под конец бурного застолья и кончаются тем, что кто-нибудь сваливается под стол: речь идет, разумеется, исключительно о «мужиках и как с ними бороться». Куда интереснее, чем сейчас с Финном! Нет, интереснее – не то слово… Может, просто привычнее?

Словом, тине очень неуютно. И от этого я злюсь.

– А это ты делаешь, чтобы кому-то что-то доказать? – указываю я на коробку с красками.

Он поднимает глаза. Что это – вспышка боли? Затем улыбается:

– Нет, не для этого.

Что за глупость я сморозила! Умирая от стыда, хочу загладить свой промах какой-нибудь милой репликой – но, как назло, ничего не лезет в голову. Однако это неважно: несколько секунд спустя он вновь погружен в свое рисование. Я снова злюсь – теперь оттого, что про меня забыли. Так, а это что свербит в сердце? Старая знакомая – зависть!

Я еще помню, что такое увлеченность своим делом. Помню, что это значит – когда забываешь обо всем на свете и ни чужое одобрение, ни чужие насмешки не имеют уже никакого значения.

Беспомощные юношеские вирши принесли мне пользу: я изучила свои чувства и научилась выплескивать на бумагу то, что кипит в голове. Или в сердце. Горечь, гнев, отчаяние не так уж страшны, Когда они – всего лишь ровные строчки на белом листе.

Я заглядываю Финну через плечо:

– Можно посмотреть?

– Конечно.

Я вижу, как он подбирает с земли щепоть красной пыли и легонько втирает в только что нарисованные горы.

– В каждую картину я добавляю немного почвы из того места, где она была написана. Теперь ты можешь прикоснуться и почувствовать: это настоящее. Вечная проблема иллюзии и реальности.

– А как ты думаешь, – вдруг выпаливаю я, – что лучше? Иллюзия или реальность?

– А тебе как кажется? – отвечает он вопросом на вопрос.

«Не заплывай на глубину!» – мысленно предупреждаю я себя. – Не знаю. Наверно, иллюзия – ведь реальность по большей части такая дрянь! Я, конечно, не говорю о Лас-Вегасе: здесь все иллюзии реальны, – улыбаюсь я.

– Но этот рисунок – тоже иллюзия, – возражает Финн. – Он создает впечатление, что ты смотришь на горы. Но горы реальны. Что ты выберешь: клочок бумаги – или все это?

Рисунок очень хорош, но с великолепием гор его не сравнить даже из вежливости.

– А как ты думаешь, откуда берутся иллюзии?

Я беспомощно пожимаю плечами. Вот так влипла!

– Иллюзии основаны на реальности, – говорит он. – Твои мечты – это тоже реальность, только повернутая наилучшим для тебя образом. Когда кого-то любишь, то мечтаешь о нем, верно? Не о космическом корабле, не о ковре-самолете, а только о нем. Если бы тебе предложили выбор: мечтать о ком-то – или на самом деле быть с ним, прикасаться к нему, лежать в его объятиях, что бы ты выбрала?

– Ну да, ясно, – неуверенно киваю я.

В данный момент я мечтаю об одном: поскорее свернуть эту дискуссию.

– Так что же ты выберешь? – Финн не дает мне сорваться с крючка. – Наверно, реальность. Ладно, признаю: она не так уж плоха. – И я заискивающе улыбаюсь, надеясь, что философский диалог подошел к концу.

– Джейми….

– Ш-ш-ш! Что это? – прерываю я его. Финн прислушивается.

– Ничего. Я ничего не слышу.

– Боже мой! Это оно! Вдохновение! Вдохновение пришло! – восклицаю я. – Вовремя! – смеется он.

– Молчи и не мешай мне писать!

Солнце клонится к горизонту, и краски неба становятся еще более фантастическими: теперь, на синем фоне, словно на мексиканском одеяле, розовеют размытые полосы, как будто природа говорит мне «Думаешь, нет ничего лучше неоновых огней? Взгляни-ка на это!»

Я так поглощена творчеством, что не замечаю холода, пока Финн не говорит, что я вся дрожу.

– Наверно, пора назад, – говорит он, помогая мне встать на ноги. – Движение нас согреет.

И мы отправляемся в обратный путь.

– Ты скучаешь по морю? – спрашиваю я, когда мы останавливаемся передохнуть.

– Конечно. Может быть, зимой я вернусь домой. Очень не хватает серфинга.

– Почему же ты уехал?

– Как тебе сказать… Не мог там оставаться после смерти мамы. Все вокруг напоминало о ней. А всякий раз, как я смотрел на море… – Он замолкает. Я хочу спросить, отчего она умерла, но не осмеливаюсь.

– В общем, – продолжает он, овладев собой, – мне предложили работу во «Дворце Цезаря», и я подумал, что это знак судьбы. Указание, что пора переменить декорации. Дома меня окружало слишком много воспоминаний.

– Откуда ты? – осторожно спрашиваю я, боясь причинить ему боль и этим вопросом.

– Из Калифорнии. Не так уж далеко отсюда. Милый маленький городок под названием Сен-Луис-Обиспо. Тебе стоит туда заглянуть, если будет возможность.

– Да, хотелось бы посмотреть Америку. А то пока я ничего, кроме Вегаса, не видела. Ты доволен, что переехал сюда?

– Конечно! Столько нового увидел!

– Еще бы!

– И завел новых друзей.

– Это ты о Зейне? – спрашиваю я.

– Вообще-то о рыбах! – парирует он. – А Зейн – классный парень. Правда, любит играть роль Купидона и иногда чересчур этим увлекается…

– В каком смысле?

– Ну, знаешь, вечно кого-то кому-то сватает. – А, понятно. Я тоже заметила!

– Вот как?

– В первый же вечер. Он очень старался свести Ларса и Иззи.

Финн корчит гримасу.

– Не думаю, что этим двоим требовалось поощрение. Ну и как, удачно?

– Даже слишком. Ларс заработал растяжение в паху, и остальная труппа теперь к Иззи и подойти боится!

– Значит, понимаешь, о чем я. Когда Зейн в романтическом настрое, к нему тоже лучше близко не подходить.