Эйлин Гурдж - Леди в красном

Если он не мог заняться с ней любовью, то мог хотя бы написать ее портрет, что было близко к этому. Впервые за многие месяцы ему не терпелось взяться за кисти и палитру. Он уже прикидывал, как лучше запечатлеть ее на холсте. Он хотел изобразить ее такой, какой видел: восхитительной женщиной, в самом расцвете красоты, которая ошибочно полагает, что лучшие годы давно минули.

— Не смотрите на меня, я ужасно выгляжу. — Она беззвучно рассмеялась, впуская его в дом. — Вы уверены, что стоит это делать? Только холст замараете.

На ней был вылинявший халат, волосы кое-как заколоты, а у ног сновали собаки. И все же для него она была прекрасна как никогда. Она нагнулась, ухватила одного из псов за шкирку и принялась бранить:

— Слушай, если ты сейчас же не прекратишь, то отправишься назад в будку.

Расшалившийся пес моментально присел и пристыженно смотрел на нее до тех пор, пока она не потрепала его по голове и не отпустила.

— Я немного замешкалась, — извинилась она. — Люси опаздывала в школу, а собаки… — Она указала на Ниобу, которая на пару с Лэрдом терзала плетеный коврик у камина. — Они как знали, что вы придете. И прекратили лаять только после того, как я впустила их в дом.

Он улыбнулся. В одной руке у него был потрепанный деревянный чемоданчик с кистями и красками, а в другой — сложенный мольберт и чистый холст, завернутый в коричневую оберточную бумагу.

— Чем больше, тем веселее, — сказал он. — По крайней мере, Лэрду будет не так скучно, пока я буду рисовать.

— Подождите здесь, я переоденусь. Это займет всего минуту.

Она развернулась и исчезла в соседней комнате. Только сейчас он заметил, что она босиком. Спустя несколько минут — Марта за это время и шляпку не успела бы сменить — она вернулась, одетая в красное ситцевое платье, перехваченное на талии ремешком. Волосы собраны в высокую прическу и свободными завитками спадают на плечи. В руке у нее болтались туфли на высоких каблуках.

— Нет, уберите их вообще — велел Уильям, когда она начала обуваться. — Я хочу нарисовать вас с босыми ногами.

Эта мысль посетила его прямо сейчас, стоило ему увидеть Элеанор в нарядном выходном платье и без туфлей. Он понял, что смог уловить ее суть — две половинки Элеанор, которые часто конфликтовали между собой: одна хотела быть респектабельной, в то время как другая мечтала вырваться на свободу и мчаться, словно ребенок, по высокой траве ясным солнечным днем.

Она бросила на него недоуменный взгляд, но отбросила туфли в сторону.

— Если вы настаиваете… Но тогда я буду выглядеть недостаточно элегантно.

— Вы безупречны сами по себе.

Он только сейчас смог оторвать от нее взгляд.

— Боюсь, у меня порвалась последняя пара чулок, — сказала она, в отчаянии глядя на свои голые ноги. — В последнее время их стало так сложно достать. Это все равно что мечтать об Эйфелевой башне… Итак, где бы вы хотели меня видеть?

Она пробежала взглядом по аккуратной, хоть и убогой комнатке с обветшалой мебелью и отполированными до блеска деревянными поверхностями.

«В постели обнаженной», — ворвалась в сознание предательская мысль. Но вслух он сказал:

— Почему бы не попробовать на диване? Вам там будет удобно, да и освещение хорошее. — Он подождал, пока она устроится поудобнее на потертых плюшевых подушках, поджав ноги под себя так, что только кончики пальцев выглядывали из-под подола. — Хорошо, вот так. Замрите и не двигайтесь.

Уильям достал блокнот и уголь и принялся делать зарисовки. Но когда ему не удалось сделать это и в третий раз, он нахмурился и отложил блокнот в сторону.

— Вы напряжены. Если вам неудобно, смените позу.

— Дело не в этом. Я просто раздумывала, что вы сделаете с портретом, когда он будет готов. Я имею в виду, будете ли вы его где-то выставлять…

— Над этим я еще не думал, — ответил он честно. — Может статься, что я захочу оставить его себе.

Она широко открыла глаза от испуга.

— А разве ваша жена… У нее же могут возникнуть вопросы…

— Могут, — согласился он. — Если я покажу ей портрет, чего делать не собираюсь.

В комнате наступила тишина, исполненная тайного смысла, который он вложил в свои слова. Уильям видел, как лицо Элеанор стало встревоженным, и на один пугающий миг ему показалось, что она готова от всего отказаться.

Но тишина так и не была нарушена, опасный миг миновал.

— Что вы ищете в своей модели? — спросила она через некоторое время.

Он задумался, рассеянно почесывая подбородок.

— Не уверен, что смогу объяснить это. Каждый раз все по-другому. Как, например… Вы видели портрет мистера Хэмфри, что висит у него в магазине? — Старый морщинистый Хэмфри, возрастом по меньшей мере девяноста лет, был владельцем магазина канцелярских товаров в центре города, где Уильям покупал большинство принадлежностей. — Мне захотелось написать его, когда я увидел его руки. Такие скрюченные и шишковатые, но по-своему прекрасные — как выглядывающие из-под земли корни деревьев.

— А что вы увидели во мне? — спросила она.

Ее зеленые глаза смотрели на него в упор, между ними происходило безмолвное общение. Уильям почувствовал, как волоски на руках и шее становятся дыбом.

— Я вижу женщину в ожидании.

Она изогнула бровь.

— Вы имеете в виду Джо?

— Не совсем. — Он замялся, не зная как лучше выразиться. — Просто… есть столько всего, чего вы еще не видели. Целый мир. А здесь вы… — Погрязли в человеке, которого не любите. — Словно и не живете. — Он поднял руку, не давая протестующему возгласу сорваться с ее губ. — Я не говорю, что вы здесь не по собственной воле, просто я готов поспорить, что можно на пальцах одной руки пересчитать, сколько раз вы выезжали с острова.

Судя по проступившему на ее щеках румянцу, он попал в яблочко, но она лишь рассмеялась.

— Вы не правы. Понадобятся обе руки. — Она подняла их вверх, растопырив пальцы, и крошечный бриллиантик на обручальном кольце блеснул в бледном луче света, пробившемся в окно. — И это вовсе не означает, что я не люблю приключения. Просто у меня нет на это денег.

— Извините. Я ни в коем случае не хотел вас обидеть, — заверил он. — Я только хочу сказать, что вы не похожи на остальных местных жителей. В вас есть любознательность, вы стремитесь познать мир. Я бы не сказал о мистере Хэмфри, что ему чего-то не хватает. Он абсолютно счастлив, довольствуясь тем, что у него есть.

Она слегка напряглась:

— То есть мне этого мало?

— Тут уж вам виднее, — ответил он мягко.

— Мне нужно заботиться о ребенке. Я не могу порхать как бабочка, когда заблагорассудится, — сказала она раздраженно. — И вообще, с чего это мы вдруг начали эту тему? Я думала, вы хотели меня рисовать, а не препарировать.

— Намек понят, — сказал он с улыбкой, снова принимаясь за работу.

Когда Уильям наконец остался доволен результатом, то поставил мольберт и достал краски. Затем развернул войлочную тряпицу, пропахшую олифой, в которую были завернуты кисти. Вскоре он с головой ушел в работу, не замечая, как летит время. Только когда Элеанор пошевелилась и потянулась, он посмотрел на часы и увидел, что прошло уже больше часа. Он объявил перерыв, и Элеанор пошла в кухню, чтобы организовать какие-нибудь напитки. Уильям остался в комнате один. Теперь, когда ничто не занимало его мысли, он наконец-то смог различить звуки, долетающие с улицы: глухое карканье вороны, стук молотка во дворе, далекий гул самолета.

«Неплохо», — подумал он, оценивая результаты своей работы. Ему удалось поймать нечто особенное в ее выражении — сочетание юности и опыта зрелой женщины. А ее глаза… Казалось, их взгляд обращен на те далекие места, которые она мечтала когда-нибудь увидеть. Он решил, что назовет картину просто: «Женщина в красном». Изображение будет говорить само за себя.

В следующие несколько дней это превратилось в традицию: Уильям приходил каждое утро, дождавшись, что Люси отправится в школу. Теперь, мечтая об Элеанор, он неизменно представлял ее в красном платье. Босиком. И через некоторое время образ, стоящий перед его внутренним взором, накладывался на то, что он видел в действительности, словно смешанные на палитре краски. Это придавало ее облику некий ореол загадочности, неясности. Сам бы он такого эффекта добиться не смог. Он был одержим этим портретом, работал как в лихорадке, словно ведомый незримой силой.

Ирония ситуации не укрылась от него. Произведение, возможно, лучшее в его жизни, нельзя было выставить на всеобщее обозрение. Однако, что удивительно, эта мысль мало его волновала. Он делал это не ради денег или славы — он делал это из-за любви.

Утром четвертого дня он понял, что картина завершена. Остались детали, которые он мог доработать у себя в мастерской. Он ощутил странное чувство утраты, когда положил кисть и сказал: