Светлана Полякова - Храни меня, любовь

Он был готов сейчас все бросить и уйти туда, в ночь, чтобы найти там своего светлячка с легкими крылышками. Все, кроме Аньки. Аньку он заберет с собой. И в его жизни все изменится. Он будет просыпаться от звонкого смеха на кухне и пить кофе в обществе двух самых замечательных девчонок на свете. Они купят себе другой дом. Там будет много травы, и по утрам они будут бегать босиком и касаться ступнями росы… И рядом будет река. Тихая и величественная. Они уедут из этого огромного города в маленький, отдаленный, похожий на деревню, с тихой, замедленной жизнью, потому что — их жизнь будет слишком счастливой, чтобы ее торопить…

Он увидел это так явно, что счастье показалось возможным, реальным, и ему так хотелось, чтобы эта сказка стала реальной — до боли…

Когда за спиной скрипнула дверь, он зажмурился и вцепился в оконную раму — точно там, за ней, еще оставался волшебный мир и по влажной траве бегали две девочки, но сейчас их смех становился все глуше, и сами они таяли в ночном воздухе, там, за окном…

— Чайник горячий?

«Я убил бы тебя…»

— Горячий, да…

Она подошла к нему, встала рядом. «Я убил бы тебя, если б хватило сил…»

— Дикая все-таки привычка — пить кофе на ночь, — сказала она. — Я знаю, что потом не удастся заснуть.

Он пожал плечами. Отвечать ей не хотелось. И разговаривать с ней тоже. «Ты соткана из порока, и красота твоя отвращает…»

О, как ей подходили эти строчки! «Отвратительная красота». И его жизнь — где голос тел заглушает голос душ, где души уже давно молчат, потому что им, душам, нечего сказать друг другу! «Мы задыхаемся в этой жизни, в этом убогом мирке, который кажется окружающим нас счастьем, боже ты мой, как же смешно — ведь нам завидуют!»

— Ты на меня обиделся, солнце?

Она положила руку ему на плечо. Эта узкая, холеная рука с изящными пальчиками, с идеальным маникюром, с этими изящными колечками, эта рука, которая раньше сводила его с ума, теперь казалась тяжелой, как камень, который привязывают к шее, чтобы скорее жертва пошла ко дну…

«Убил бы тебя, дабы узнать, что такое свобода и жизнь…»

— Нет. За что?

Она улыбнулась и коснулась губами его щеки.

— Вот и славно, — сказала она. — Я думала, ты из-за того, что я вовремя не забрала Аньку…

— Вообще-то лучше бы ты ее все-таки забирала вовремя.

— Прости, я правда забылась. Понимаешь, встретила школьную подружку, я ее не видела сто лет! И мы заболтались с ней — сам понимаешь, как любят хвастаться друг другу женщины!

Она засмеялась натянуто — или ему просто уже мерещится то, чего нет?

— Лора, — сказал он, кашлянув. — Я…

О, как он близко подошел к опасной черте! Сейчас он ей скажет: «Лора, зачем нам быть вместе? Мы ненавидим друг друга. И Анька тебе не нужна. У тебя есть любовник. Я даже догадываюсь, кто это. Тот художник, ведь так, Лора? Зачем мы друг друга обманываем? Тебе нужны мои деньги, Лора? Я буду платить тебе ежемесячное содержание. Как и сейчас. Подумай, как это будет здорово, а? Ты будешь свободна от нас с Анькой. А мы — от тебя. Лора, кому нужен брак, в котором нет любви и даже дружбы нет, а только холодная ненависть и усталость друг от друга? Кому?»

Ему казалось, что он кричит, и безмолвный этот крик она должна услышать.

Да, он чуть не сказал все это вслух.

Чуть не сказал.

— Не надо больше так, пожалуйста. Анька очень переживает, когда ты ее не забираешь вовремя. Ей начинает казаться, что она никому не нужна.

— Андрей, я же сказала, что обещаю больше никогда так не делать…

В ее голосе уже начинало сквозить раздражение. Еще мгновение — и она перестанет себя сдерживать.

— Ладно, — вздохнул он. — Ты хотела кофе. Пока мы разговариваем, чайник остынет…

Он повернулся и вышел из кухни, оставив ее одну.

И как только освободился, снова почувствовал в своей руке ладошку Шерри. Уже зная, что во всем происходящем с ним сейчас виноват Волк. Это ведь он заставил его полюбить свою избранницу, потому что — так и Волк мог никуда не уходить от нее надолго. Или — он сам стал Волком?

«Старый идиот, — подумала она ему вслед. — Ты же старый индюк. На твоем месте я бы вообще не напоминала о своем убогом существовании…»

Она прикусила губу. В глазах стояли злые слезы.

Кофе. Да, она будет пить этот треклятый кофе, хотя она-то пришла сюда не за этим. Она же хотела поговорить. Просто поговорить. Раз уж они муж и жена, черт побери, могут они хотя бы говорить иногда?

Лора потрогала чайник — он безнадежно остыл. Включила его и уселась напротив окна, подперев подбородок рукой. Там, за окном, царила ночь, и Лора подумала — и зачем он туда так долго пялился, старый козел? Что он там увидел, в этой непроглядной мгле? Сочинял уничижительную речь, которую даже не смог произнести? В ее, Лорин, адрес? Какая она плохая мать, плохая жена, плохая Лора?

А так и не сказал… Она бы тогда ответила ему словами матери — у плохого мужа и жена не хороша. Лора эти слова запомнила с самого детства. Именно так. А все эти слова про любовь — ерунда. Ее просто нет, этой любви.

Чайник засвистел. Лора достала турку, бросила туда несколько ложек кофе — не много ли на ночь? Подумала немного, удивляясь тому, что мысли так смешиваются — кофе, не много ли, старый придурок, Димка не любит, кофе, не любит тоже, и вообще — кто ее любит? Этот садист-извращенец, чьего имени она даже не узнала? Так и не упорядочив свои мысли, она положила сахар, налила кипяток и поставила кофе на огонь, продолжая размышлять. Кофе чуть не убежал.

— Черт, — выругалась Лора, добавив еще матерное слово, — нет, когда варишь кофе, лучше не думать о всяких гадостях.

Она включила магнитофон — тихо, чтобы музыка не долетала до спальни. Он ведь заснет, пока она тут будет. Она знает. И тогда она сможет просто вспоминать других мужчин. И улыбаться мстительно — так ему и надо, так и надо… Ведь нет для мужчины большего унижения, чем это. Когда его молодая и красивая жена вспоминает рядом с ним молодых и сильных.

Кофе обжег ей гортань, она закашлялась. Музыка была приятная, но — его… Все его она сейчас ненавидела. Она ведь сделала первый шаг! А он…

Она была неприятно поражена, вот в чем дело. Обычно ведь он заговаривал первым. Униженный, с взглядом побитой собаки. Это было всегда, это было привычно, и — правильно. Какая муха его сегодня укусила? Почему он даже говорил каким-то другим голосом? И этот плохо сдерживаемый огонь ярости в глазах…

Что-то нарушилось в порядке жизни.

Или Лора нечаянно переступила грань дозволенного?

Как бы то ни было, надо все вернуть на свои места.

Тихий женский голос наполнял кухню, но — это была его музыка, и Лора выключила магнитофон, предпочитая мертвую тишину, изредка нарушаемую звуками с улицы — то проехавшей машиной, то воплем сигнализации, то дребезжанием трамвая. Эти звуки раздражали ее тоже, но в меньшей степени, чем эти джазовые завывания.