Лиза Фитц - И обретешь крылья...

Мы еще некоторое время помолчали; я размышляла над услышанным.

— Позвольте нам закончить на сегодня, любовь моя. Уже поздно… Я прилягу тут, на кушетке, вздремну немного, а вы отправляйтесь наверх. Встретимся в шесть часов утра, с восходом солнца.

— Но, ради Бога, почему так рано! — воскликнула я. Я не была «совой», но шесть часов утра все же показались мне страшной ранью.

— Из соображений биоритмии, — ответил он. — Я объясню это как-нибудь в другой раз. Итак, в шесть часов?..

И ровно в шесть он, как обычно, веселый, сидел в комнате за чашкой чая. Я уже, честно говоря, всерьез устала нести крест своего повествования. Торак бросил на меня ободряющий взгляд и качнул головой.

— Мы остановились на втором году под знаком Диониса, сударыня!..

Пошел второй год…

Я постоянно терзалась страхами и начала терять себя. Я уже больше не держала в руках ни себя, ни свое окружение. Страхи и слабость одолели, вся жизнь рушилась, а я лишь наблюдала, как гигантскими шагами приближаюсь к пропасти. В предрассветных сумерках я просыпалась в панике, и на меня наваливалось страшной тяжестью множество всяких дел. Со временем к их числу стали относиться и такие повседневные обязанности, как душ, одевание, макияж.

Бог отвернулся от меня, а люди продолжали давать советы, всегда противоположные.

Я уже с трудом могла переносить саму себя и полностью отдалась во власть бушевавшего внутри меня шторма.

Все хорошие терапевты сидели по большим городам, а это значило, что два раза в неделю придется ездить в Мюнхен, дополнительно ко всем общим нагрузкам. А сами занятия терапией занимали бы не меньше чем пять-шесть часов в день. Я считала себя неспособной к этому. Кроме того, я должна была еще разобрать свою писанину, работать с секретаршей, заботиться о своем сыне, словом, как-то тянуть дальше свою неорганизованную жизнь. И, к тому же, я сильно сомневалась в том, что беседы о моем плохом состоянии могут реально изменить его к лучшему. Происходящее казалось мне циничной шуткой: мне нужно к психотерапевту, хотя явные дефекты психики наблюдаются у моего мужчины! Врачи, так как ничто другое им в голову не приходило, прописывали нейролептики. А они меня так утомляют, что я вынуждена была от них отказываться. Невозможно продержаться на сцене все выступление, принимая эти таблетки.

Таким образом, я все дальше и дальше погружалась в темноту.

В самом начале года я «проиграла» вторично предъявленный ультиматум («Я в отчаянии, но ничего не могу поделать»), но Симон все не оставлял меня в покое, вынуждал на что-то надеяться, ежедневно, неустанно, вбивая в меня мысль, что нужно жить вместе. А я хотела это слышать, мне нужна была эта мнимая опора, эта соломинка, за которую я отчасти хваталась, этот словесный бальзам для души, я ощущала почти наркотическую зависимость от его обещаний и заверений в любви.

И вот еще одна окончательная дата… Сколько их уже было? Почему он не отвяжется от меня наконец? Почему не оставит в покое?

Назначенный день наступил. Он дождался шести часов, после чего пришел и сказал:

— Я не могу…

Его объяснением, почему он не может оставить свою жену и прийти ко мне, было:

— Тогда завтра на работе она испортит мне весь день.

Один рабочий день был важнее изменения всей жизни! Слабак! Почему, черт побери, я позволяю так с собой обращаться?!

А между тем без него мой мир становился холоден, как царство смерти. Я била его по щекам и плакала от отчаяния. Мой любимый стакан для пива, расписанный от руки, полетел ему в голову и со звоном ударился об стену, оставив россыпь осколков по кухне. Как буйно помешанная, я выскочила наружу, собираясь выместить на нем обуревавшие меня чувства, — напрасно. Дрожа, задыхаясь, я стояла перед ним. А он только взглянул на меня, погладил по волосам, хлопнул дверцей своего «Корвета» и уехал. Полный отказ от ответственности за отчаяние партнера. Ни утешения, ни сочувствия — просто взял и сбежал.

— Я не могу так, как ты поступила с Янни, — вот так просто взять и уйти!.. — выдал он мне спустя несколько дней в качестве извинения.

Янни познакомился еще с одной женщиной. Ее звали Тереза; большая, белокурая, руководитель туристической группы, на момент их знакомства она работала официанткой в Мюнхене и только что развелась со своим мужем. Ловкая, энергичная особа, но тогда еще несколько хаотичная и бесформенная. Правда, гораздо устойчивее стоявшая на ногах, чем я в то время. Если судить по сообщениям газет и телевидения, я была на самом верху, в то время как сама чувствовала, что качусь все ниже и ниже.

Симон, помимо всего, чистосердечно поделился со мной своими опасениями. Один его друг, психолог, полагал, что для него это действительно имеет очень большое значение — быть окруженным заботой. (Это было сказано по поводу его жены.) Кроме того, он опасался, что не управится с моим большим домом. Он находил его слишком уж обширным.

— Я знаю, — желчно ответила я на это, — ты ищешь что-нибудь более мелкое, себе под стать.

А ведь если бы он сейчас бросил к черту свой бизнес и уехал со мной, то наверняка нашел бы себе новую работу и, возможно, начал бы наконец новую жизнь, о чем так долго мечтал. Это был хороший выход, но почему, черт побери, он не воспользуется им? Ведь кто не рискует, тот не пьет шампанское.

И насколько плохи были мои дела, насколько внутренне я была разрушена, настолько высокой оставалась моя сексуальность. Она не ослабевала, а, наоборот, все росла и росла. Часто я дрожащим комочком падала в его объятия, чтобы через минуту взорваться фейерверком сладострастия. И Симон тоже находил это довольно необычным. Он прежде не знал такого ни за другими женщинами, ни за мной. Иногда мне казалось, что это ему нравится — видеть меня слабой, страдающей женщиной. Моя мама сказала:

— Ну, ясно, он этого хочет — хочет чтобы ты лежала перед ним, крича и плача; ему это нравится!..

Я не хотела в это верить. И не хотела ничего знать о часто встречающемся у женщин стремлении к мазохизму. Я охотнее думала о непомерной жертвенности во имя веры в любовь, которая все побеждает. Но под конец все оказалось наоборот: любовь оказалась погребенной под этой жертвенностью, которая не принесла мне ничего, кроме страданий. А страдания убили любовь. По крайней мере, нашу, в которой речь шла о порабощении женщины кривлякой-мужчиной, разрушившим все непомерно раздутым чувством вседозволенности — все аргументы, все запросы, все рефлексы — все.

Теоретически все было вполне объяснимо, практически — абсолютно непонятно. В любом случае, секс никоим образом не пострадал. Вот это-то и казалось мне самым поразительным в нашей ситуации.