Наталья Потёмина - Планы на ночь

Ужинали на улице. Шел девятый час, но было светло и необыкновенно тихо. Антон промариновал мясо в апельсиновом соке и специях, и оно получилось изумительно вкусным. Я, наплевав на фигуру попросила добавки, чему Антон откровенно обрадовался.

— Люблю женщин, которые много едят, — сказал он.

— Так ведь они же все толстые, — удивилась я.

— Не толстые, а пышные, — возразил Антон. — А это совсем другое дело. Поверьте мне, Машенька, я много прожил, я знаю жизнь. Как женщина ест, так она и занимается любовью.

— По-вашему, получается, что все модели, которые питаются только цветочной росой и листиками салата, фригидны?

— Ну, разумеется!

— Ну, не скажи, — встрял Никита, — помнится в молодости… — и тут же осекся.

— Ну-ну, продолжай, — потребовала я, — что там было в твоей молодости?

Антон засмеялся тонким заливистым смехом, а Никита засунул себе в рот большой пучок кинзы и стал тщательно и методично ее прожевывать.

Антон поднял руки, с удовольствием потянулся и вдруг запел:

— Пойду ль я, выйду ль я, да, пойду ль я…

— Куда это вы собрались, Антон? — спросила я.

— Фрукты помою и вернусь.

— Давайте, я вам помогу, — предложила я.

— С удовольствием, Машенька, — сказал Антон и снова запел. — Пойдите, вымойтите…

Наверное, он хотел спеть «вымойте», и «ти» он добавил для полноты музыкальной фразы. Но на слух прозвучало: «вымой тити».

Мы хохотали так, что у меня заболело горло, а у Никиты из глаз побежали слезы.

— Ну, ты даешь старик, — всхлипывал Никита, — вот сейчас только все бросит, и сразу тити мыть.

— Прости-ти-ти, Машенька, — рыдал Антон.

Мы смеялись и не могли остановиться. Антон с Никитой покатывались, показывая друг на друга пальцами, я, скорчившись в кресле, не могла прокашляться. Казалось, что может быть глупее и неинтереснее произошедшего, но, возможно, именно это и было смешно.

Из кустов вышел рыжий громадный кот, спокойно на нас посмотрел и широко, с чувством собственного достоинства зевнул.

— Подсолнух! — простонал Антон. — И-ди-ти сюда, я вас с ним познакомлю.

Кот поднял хвост и понимающе посмотрел на хозяина, мол, я тебя и не такого видел. Потом слабо мявкнул и как-то боком, точно пикирующий бомбардировщик, стал приближаться к столу.

— Вот оно, мое сокровище, — гордо заявил Антон.

Сокровище потерлось о мои ноги и легко, с места запрыгнуло мне на колени.

— Машенька! — закричал Антон. — Это чудо какое-то! Он же никого к себе не подпускает! Он же и ко мне никого не подпускает, всех моих потенциальных жен разогнал! А к вам сам, на руки… Ты что приятель, что с тобой?

— Мяу, — сказал Подсолнух и добавил еще раз, медленнее и отчетливее, для особо тупых. — Мя-а-у.

— Вот гад, посмотрите на него, — не переставал удивляться Антон, — так бы и убил от восхищения.

Я гладила Подсолнуха по голове. Внутри кота пели какие-то тихие бархатные трубы. Солнце зашло за кусты сирени. Стало прохладно.

Мы сидели втроем и молчали. Было спокойно и радостно. Никита, растянувшись в кресле, курил, я занималась с Подсолнухом, Антон доедал так и не помытое яблоко.

— А не пора ли нам пора? — нарушил тишину Никита.

— Рано еще, Никита, — ответил Антон, — так хорошо сидим, в городе выспишься. — Потом спохватился, посмотрел на меня и добавил: — Хотя, конечно, как хотите… Маша, наверное, устала?

Я снова зарумянилась и опустила голову. Что это со мной происходит? Просто дева красная какая-то. Надо подумать об этом на досуге.

Я встала, опустила на землю Подсолнуха и вдруг явственно поняла, что действительно ужасно устала.

— Вы побудьте здесь еще, а я, пожалуй, пойду, — сказала я и застыла в нерешительности.

— Тебя проводить? — спросил Никита и встал.

— Что ты, я сама.

Антон тоже встал. Я по очереди поцеловала обоих в щеки и, поблагодарив Антона за ужин, направилась к дому.

25

Утром я проснулась оттого, что почувствовала на себе чей-то взгляд. Я лежала с закрытыми глазами и прислушивалась. На моем плече пристроилась Никитина рука, и я всю ночь чувствовала ее тяжесть. Он посапывал куда-то мне в затылок, и мне не хотелось шевелиться и будить его.

Я осторожно приоткрыла один глаз, и мой взгляд уперся во что-то серое и пушистое. Все правильно, подумала я. Мы же в раю? Значит, я лежу на облаке. Вопрос: почему это облако шевелится и нюхает меня? Я окончательно продрала глаза и увидела перед собой кошку, как две капли воды похожую на Подсолнуха, только серую. Да это же Мышь, мать Подсолнуха, собственной персоной. Непонятно только, что она тут делает и как сюда пробралась?

Но мне уже не хотелось думать. Я снова опустила веки и попыталась заснуть. Но не тут-то было. Мышь подсунула лапу под одеяло и нагло там шарила. Нащупав что-то интересное, она вытащила это на свет божий и поднесла к своему лицу. Именно к лицу, а не к морде. Потому что взгляд ее был такой серьезный и внимательный, что я забыла, что передо мной обыкновенная кошка. С ее лапы свешивалась длинная белая нитка, видимо выдранная Мышью из простыни. Она попробовала ее на вкус, пожевала немного и разочарованно выплюнула. Потом повернулась ко мне задом и, высоко подняв хвост, продефилировала к краю кровати. Там задержалась на мгновенье, обернулась, скривила губы в улыбке и спрыгнула на пол.

Интересно, который час, подумала я и тихонько пошевелилась. Никита пробормотал что-то непонятное во сне, снял с меня руку и повернулся на другой бок.

Я уснула вчера как убитая, даже не почувствовав его возвращения. Этот момент я проспала с самой чистой совестью. А Никита не захотел меня будить. Что странно, обидно и почему-то приятно. Тихий мой, заботливый…

Теплое море лени качало меня на своих волнах. За окном орали птицы.

Длинный солнечный луч прочертил на потолке узкую ровную полоску и, преломляясь на стене, подкрался к нашей постели.

Я опустила ноги с кровати, но они так и не достигли пола. Я потянулась и, почти встав, коснулась кончиками пальцев шершавого домотканого коврика. Потом накинула шаль и, пробравшись на тонких цыпочках к окну, робко выглянула за занавеску.

За окном во всей своей майской красе бушевал старый запущенный сад. И хотя яблони уже отцвели, было светло, празднично и торжественно от зарослей белой сирени. Огромные влажные кисти под собственной тяжестью клонились к земле, а сами кусты в своей массе и однообразии напоминали буйные горные водопады.

Я немного подышала сквозь щелочку горьковатым весенним воздухом и пошла одеваться. Натянув джинсы и свитер, я кое-как пригладила волосы и, стараясь не шуметь, направилась к выходу.