Стелла Камерон - На вершине блаженства

– Ладно, хорошо. Значит, все в порядке. Мне очень хочется… честное слово, хочется, чтобы ты прекратила делать глупости и позволила нам с твоим отцом направлять тебя, Блисс. Помнишь того очаровательного молодого человека, Честера Кинга?

Мать неисправима. Ничего не меняется.

– Ты говоришь про приятеля Деде? Но они же поженились, разве нет?

– Они уже развелись, – ответила Киттен с удовлетворением, которое даже не пыталась скрыть.

Блисс знала про Честера Кинга, знала почти все, в том числе и причину, по которой его жена предпочла развестись с ним.

– Весьма достойный молодой человек. А какие у него связи! – Китти молитвенно сложила ладони и возвела глаза к потолку. – Он же всех знает, Блисс! И ты ему нравишься.

– Нравилась. Мы не виделись уже несколько лет.

В большой комнате деревянный пол загудел под тяжелыми шагами. Блисс похолодела.

Но Киттен была слишком поглощена разговором и не обратила внимания на странные звуки.

– Честер на днях спрашивал о тебе у Морриса, интересовался, как ты поживаешь, чем занимаешься.

Могу представить себе эту милую беседу, подумала Блисс. Наверняка ее превозносили до уровня матери Терезы, только изображали сексуальной и привлекательной.

– Блисс…

В этот момент раздался женский крик. В кухню ввалился Вик Тэйлор, художник, постоянно проживающий в коммуне. Он крепко держал за запястье Либерти Лавджой.

Блисс боялась взглянуть на мать.

– Он н-не любит меня! – Светло-зеленые глаза Либерти покраснели, веки опухли. – Я для него всего лишь вещь! Предмет! Неодушевленный.

– Она опять грозилась броситься в Хоул-Пойнт! – рявкнул Вик и мотнул головой в сторону геологического образования, давшего название всему поместью. В скале был глубокий провал с отвесными стенами, заполненный водой из озера. Вик усадил Либерти на стул, однако по-прежнему держал ее за руку. – Ни на минуту не могу выпустить из виду эту глупую сучку.

Подобный скандал мог бы, конечно, разразиться в любой день, но случился именно сегодня, в присутствии матери. Просто фатальное невезение…

– Вик, ты же знаешь, я не люблю, когда ты так выражаешься.

– Плевать я на все хотел! Вот же идиотка. Хоть и нужна мне… Но нужна не с распухшими глазами и красным сопливым носом. Знаешь ведь, я не могу работать, когда передо мной сидит не модель, а уродина.

Либерти снова расплакалась.

Краем глаза Блисс увидела, как Киттен осторожно поднялась со стула и поспешно ретировалась, укрывшись за компьютером.

Обнаженный до пояса – рубашек художник не признавал, они мешали ему творить – Вик стоял, широко расставив ноги, обтянутые черными кожаными штанами с длинной бахромой по боковым швам. На носках черных ковбойских сапог из крокодиловой кожи красовались серебряные накладки.

– Слышишь? Слышишь, что он говорит? – всхлипнула Либерти. – Вот для чего я ему нужна. Эгоист…

– Да тебя ведь все всегда устраивало, моя маленькая нимфа, – отозвался Вик. – Ты же обожаешь рассматривать потом эти потрясающие… Тебе нравится, как я тебя пишу. Тебе все нравится в моих работах. И нравится, как я это делаю.

Блисс взмолилась в душе, чтобы Вик остановился, умолк. Если он углубится в тему и начнет распространяться о своеобразии своего художественного метода в присутствии матери, придется вызывать санитарную бригаду.

– Слушайте, ребята, – начала Блисс, перехватывая инициативу. – Прежде всего нужно думать об искусстве, творчестве. И о творчестве Либерти – тоже. Ты же занимаешься керамикой, Либерти. И это для тебя очень важно. То же самое относится и к работе Вика.

Вик просиял и закивал головой, глядя на Либерти. Среднего роста и самого заурядного телосложения, загорелый с ног до головы, он обычно старался продемонстрировать всем свое шоколадное тело.

Либерти откинула с лица роскошные каштановые локоны и опять заплакала. По крайней мере хоть она была полностью одета. Редкий случай, надо заметить.

– Либерти, – сказала Блисс, – прошу тебя, постарайся успокоиться.

Скорее бы они все убрались отсюда, пока Себастьян не решил, что ему пора появиться на сцене.

Только бы он не объявился.

– Она думает, что я кручу любовь с другой, – сказал Вик. Его пепельные волосы были стянуты на затылке черным шнурком. Серые глаза чуть светлее волос выразительно смотрели на Блисс. – Никак не могу вдолбить ей очень простую вещь, элементарную. Искусство для меня важнее всего. Оно на первом месте. Оно для меня все. У меня нет времени любить женщину, во всяком случае, так, как она, – Вик кивнул в сторону Либерти, – этого от меня хочет. Хотя, конечно, я все понимаю.

Киттен хмыкнула. Вик резко обернулся и уставился на нее.

– Доброе утро, – сказал он. – Блисс, это кто? Очередная распространительница косметики?

– Это Киттен Уинтерс. Моя мать.

Довольно скупо. Но вполне достаточно.

– Что ты говоришь?.. Кто бы мог подумать, что у тебя имеется родительница. Так вот, скажи этой… Скажи нашей милой подруге: если она убьет себя, ей всегда найдется замена.

Либерти стремительно вскочила со стула и влепила Вику пощечину.

– О! – Киттен ухватилась за холодильник. – Блисс, кто эти ужасные люди?

В этот момент на кухне появился Себастьян – босой, без рубашки, с незастегнутой верхней пуговицей на джинсах и наполовину разъехавшейся молнией. Блисс увидела его, лишь когда он переступил порог.

Либерти с изумлением посмотрела на вошедшего. Ее губки сложились в трубочку, она присвистнула:

– Виктор, посмотри-ка… Надо же, какие у Блисс знакомые, а с виду такая скромница…

Блисс поплотнее запахнула халат и потуже затянула поясок. И вдруг поймала на себе взгляд матери. Было совершенно очевидно: Киттен по-прежнему считает себя матерью школьницы, а не взрослой женщины, женщины, на которую может обратить внимание рослый мужчина, стоявший в этот момент у двери и оглядывавший собравшихся сверкающими зелеными глазами. Блисс выразительно взглянула на Себастьяна, пытаясь дать ему понять, чтобы ничего не говорил.

Он вопросительно посмотрел на Блисс. Та молча пожала плечами.

– Какая ты, однако, скрытная, Блисс, – промурлыкала Либерти, рассматривая Себастьяна с ног до головы. – Нам следует поговорить с ним, Вик. Из него получится настоящий, классический Адам. Ты так не считаешь?

Блисс не стала даже думать о том, на что именно Либерти намекает, что хочет сказать.

– Извини, мама, сейчас не слишком удачное время для разговора. Давай пообедаем вместе на следующей неделе. – Она подошла к Киттен. – Я тебе позвоню попозже, когда разберусь здесь со всеми делами.

Вонзив в линолеум изящные каблучки своих розовых туфелек, Киттен посмотрела на Себастьяна: